ЧИНГИЗ   ГУСЕЙНОВ  

Сны Каляма в электронной книге (для изучающих русский язык)

 

Предисловие

Красноглазый ягнёнок

Перламутровый рог

Мёртвые как живые

Из полётных мечтаний:  тюркский космонавт

Рыжие лисы

Троицы

Неразборчивая смесь кириллицы, латиницы и арабской вязи

Перевёртышный год

Сон, подцепивший реальность

Гонорар, полученный во сне

OOНовский подарок

Пуля в рот

Женитьба на английской королеве

Обрезание

Крепкий калям, или Бомба

Виртуальный муж

Створки разверзшегося лба

Яитаркомед

Птичьи гены

По совету йогов

Обидчивые гении

Новоявленный романист

Длинноногие блондинки

В чужой постели

Мыловарство

Отвинченные головы

Меж трёх сосен

Берегите евреев!

Карл Великий Дюжинный

Бомбардировка

Организованная кража

«Мы расправим паруса…»

Новогодняя сказка

Щенки Аксакала

Последний из могикан

Досье мотылька

Проба пера

Азззаил

 

Предисловие

«Сны Каляма» - новое произведение известного писателя Чингиза Гусейнова, оно не закончено: на нить времени нанизывается  на глазах у читателя  сон за сном, как звёзды на небе – далекие и близкие, яркие и тусклые, высвечивая бесконечность.

Сны в творчестве писателя обычно дополняли реальность, расширяли ее пространство:  

«Мамиш видит сны своего тезки, как тот - сны Мамиша…» («Магомед, Мамед, Мамиш»); 

«… и прежде чем взять в руки перо, я прошел не спеша ... а какие в ней сны!» («Фатальный Фатали»);

«…сны подмога, чтоб разгадывать их в течение дня…»  («Доктор N»);

«Что еще придумает? А придумает сны, - Мустафа как-то сказал…» («Директория IGRA»);  

            «А в бездумье – сны с явлениями умерших: и мать снится, и сыновья...» («Не дать воде пролиться из опрокинутого кувшина»).

Отчего нам снятся сны? какую несут подсказку? почему часто забываются.

 

Красноглазый ягнёнок

В отроческую пору, когда Калям только-только постигал себя, случайно узнал, что означает его имя – оказывается, не имя вовсе, а то, чем пишут.

Так что же? Обыкновенное перо?

Расстроился, зло взяло, дразнить будут, переживал.

Отчего взрослые, кому он представлялся, каждый раз удивлённо, а то и с ухмылкой переспрашивали его: как-как?

И уже ничего не изменить, но привык к имени, и стало оно ему.

Сиявуш, сосед по старому дому... – нет, тут не метафора: нынче, когда говорят сосед, имеют в виду ненавистного захватчика их земель, оккупанта; так вот, Сиявуш, начав печатать его сны в своём еженедельнике, признался однажды, что долго язык его не поворачивался назвать его Калямом, хотя и понимал, что слово взято из Корана, и оно не обычное ученическое перо,  оставляющее кляксы, а Перо Божественное, коим пишется большая  правда, не угодная, кстати, ни верхам, в коих вселился сатанинский дух, ни низам с их рабской природой. К тому же, пошутил, псевдоним придумывать не  надо.

Но тогда, как понял потом, связанные с открытием смысла своего имени смешанные чувства породили в Каляме младенческие сны.

Приснилось, что он белый-белый ягнёнок, щиплет на зелёной лужайке траву, она ему кажется горькой, ни за что б не стал такое есть, а тут – сладкая-сладкая.

Пить захотелось, подошёл к роднику и, глядя на своё отражение в воде, увидал, что глаза у него круглые и красные.

Стал пить, вода была вкусная, но очень холодная, вспомнил, мама наказывала:

Не пей холодную воду, горло заболит!

Напившись, поднял голову, оглянулся, о чём-то хотел сказать, но не смог.

Подумал, что застудил горло, а потом вспомнил, что он – ягнёнок, может лишь блеять, но и на сей раз не издал ни звука, и тут его обуял страх, что не сможет, а уже вечереет, никого позвать на помощь, и... - проснулся, некоторое время не понимал, где он, а главное – кто: он ли превратился во сне в ягнёнка, ягнёнок ли увидал его во сне?

Спрятался под одеялом, крепко закрыл глаза, чтобы уснуть и забыться, но... тут ему приснился новый сон.  

 

Перламутровый рог

 

Стоит на балконе и видит на залитой солнцем площади, как красочные ленты на окнах развешивают, а на земле лежит, точнее, высится острием вверх огромный перламутровый рог, и вдруг из сияющего его нутра неспешно выезжает всадник.

Конь выгнул шею, грива отливает яркой желтизной, и рог вдруг, уменьшенный,  как висящий у них дома на серебряной цепочке, оказывается в руках у всадника.

Он поднимает его к чистому синему небу и трубит, созывая людей на площадь:

Эй, выходи, народ!

Тут всадник увидал Каляма, поднял над головой перламутровый рог, а он уже у него в руках, такие превращения, как яркозолотистый флаг, - не сводит с него глаз.

И конь заржал, встав на дыбы, скосил на него сверкающий взгляд, даже почудилось, что смеётся, обнажив большие белые зубы, и так близко стоит, что вот-вот просунет голову к нему, а то и впрыгнет с разбегу на балкон… - со страху проснулся.

О первом сне почему-то умолчал, решил сохранить как личную тайну, а второй рассказал матери, тем более что она заметила его взволнованность.

Рассказал, и та вдруг встревожилась, обняла, прижала его к груди, блаженное для него состояние, и долго не отпускала, страшась чего-то, а ему тепло и уютно, надёжно защищён, так бы и уснул, растаяв в её объятиях.

В тот же день, не откладывая, мать срочно повела его к знакомой, та в Крепости по соседству жила, готовила из трав снадобья, амулеты от сглаза, ворожбой занималась, мастерица на все руки, она ещё девочкой однажды приходила к ней с покойной мамой, та над гландами её рыхлыми колдовала, у Каляма это наследственное, частые болезни горла.

Просит помочь с разгадкой сна, и Каляму пришлось снова рассказывать, путался, и та поначалу никак не могла понять, заставляла его повторить про то, как рог превратился во флаг, задумалась, в одну книгу заглянула, в другую, а потом и говорит:

- Туту-ханум, - мать вовсе не Туту, а Эсмеральда, или Эсма, но ни Калям не возразил, очевидно, по малолетству, и мать тоже не стала поправлять, какая разница, что та ошиблась? к тому же, как потом оказалось, всех она, приходящих к ней по делу, так называла – видимо, не по забывчивости, а с умыслом: Туту, или Попугай, умная на Востоке птица, почему бы не сделать приятное собеседнице, не расположить её к себе? к тому же важно не то, как обратилась, а что изрекут её уста, и часто предсказания бывали окрыляющие:

- Твой сын, поздравляю тебя, Туту-ханум, - сказала она, - будет самым главным человеком у нашего народа!

Мама с радостью в это поверила, а Калям, помнит, даже возгордился, предсказание укрепило в нём, как потом понял, чувство исключительности, непохожести на других, что подтверждала и его способность – пусть во сне, но о том никто не узнает, – перерождаться, пусть и в ягнёнка.

 

 

Мёртвые как живые

 

С Лениным стою, нашёл тот себе соратника! на Красной площади,  щурится, прячась козырьком кепки от солнца.

- Да, к'асиво, солнце светит, синее небо, - жестикулирую, копируя вождя, - но вот незадача: в Кремле чо'ттова дюжина Ильичей, и так похожи, что не знаю, какой из них – истинный?

- Такой короткий сон?!

- Возмещу краткость другим сном.

Ленин умер, выкатили шикарный, покрытый бледно-коричневым лаком гроб на катафалке в зал.

Распорядитель в белом халате (студенческой поры  непотопляемый декан журфака Засурский) с  красно-чёрной повязкой на руке, заспешил ко мне, сильно сутулясь, а на голове – лохматая баранья папаха, точно пастух с гор (мои земляки недавно напятили ему на голову, чествуя круглую дату его рождения, совпало с эннолетним юбилеем факультета), говорит, что заморозка слабая, тянуть с панихидой не будем, труп может начать оттаивать и… - Умолк, чтобы досказал, чисто педагогический приём, сверлит острыми глазами из-за толстых стёкол:

- Ожить может, так что ли?

- Умница! похвалил. Да, постарайся удержать силой в гробу, придави за плечи, даже придуши, но ни за что не позволяй, чтобы ожил!

Сторожу гроб, время идёт, растёт беспокойство, люди толпятся в соседней комнате, вдруг вижу: оттаивает  заморозка! Открыл глаза! зашевелился!

Зову на помощь – все ринулись к гробу, а Ленин уже сошёл с катафалка, низкорослый и худощавый, вот, думаю, интересно на живого глянуть, какие глаза, голос, как картавит.

Отчаянно сопротивляется, а рослые ребята в бараньих папахах силой укладывают, точно куклу, в гроб: умер – так умирай, нечего, мол, воскресать!

- Това'ищи, что вы себе позволяете?! Пе'естаньте!

А народ плотно обступил, и вдруг над всеми возникает дубинка,

резко опускается на его голову, издавая звук полой трубы (на голову сновидца упала с полки книга).

- И всё?!

- Нет, не всё!

- Неужто и Сталин приснился?

- Угадал:

В подвале нашего дома сидит на табуретке… да, сам Сталин!

- Ох, фантазёр!.. – улыбается сосед, потомок бывших хозяев.

- А со Сталиным, между прочим, Вышинский был!

- Ну да, я рассказывал: дед мой хорошо его знал, земляка нашего, в одной подпольной организации с ним были.

Как увидел Сталина – дух захватило, вырвалось радостное, ну, истинно влюблённый в хозяина раб:

- Я Вас так близко не видел! - Понимаю, что дерзость обращаться к нему без имени-отчества, а он по-доброму смотрит, тёплый такой взгляд, и говорю, захлёбываясь от восторга: - Такой Вы великий мастер слова!

А он: - У меня, не видишь разве? голова ленинская, а вы внесли в неё путаницу, не разберу, моя ли она?  

- Любую, говорю, мысль, даже, это про себя, чтобы не разгневать, ошибочную, умеете выдать как истину: "Не случайно" или "Как известно", и, установив связь со следующим спорным, но в Ваших устах оно уже бесспорное, выдаете как закон! 

Обрывает меня:- Ты что, стилист?

- Нет, я азербайджанский, - хочу вес себе придать, - литератор.

Улыбнулся хитро:- Это что же, расцвет национальных литератур? Как там: "Социалистическая по содержанию и..." – умолк, а я в экстазе, будто не слышу его: - У вас тут в Баку друзья, наверно, остались?

- Да, друзья и порушили в одночасье мои памятники!

- Нет, - говорю, - целы, собраны вместе на большой площади!

- И вокруг высокий забор, чтобы никто не видел?.. - Зло вскинул брови на Вышинского: - Молчишь?! - Тот вдруг стал медленно сползать с табуретки и – хлоп башкой о каменный пол: –  А ведь говорил тебе, предупреждал, - и чисто по-азербайджански, его любимое изречение: Агыр отур, батман гял! («Сиди степенно, внушай весомо!»).

Удар по полу и разбудил, уснул и – новый сон, точно из сериала: явился Сталин в тесную комнату в студенческом общежитии, не хочу, чтобы видели его у меня, спешу выпроводить, но и оттягиваю, занятно ведь, читаю ему вслух какую-то его речь из собрания  сочинений. А там к слову наш вождь сноска дана, что тут Сталин начинает забываться и  элементарно врёт.

"Где? Покажи! Быть не может! – сердится.

"Посмотрим, говорю, когда издана, до или после Вашей смерти.

Глаза выпучил: "Что за глупости? – и пригрозил, почернев от злости: "Да я за эту твою дурь!.. – полез на меня с кулаками.

Бежим с ним вокруг стола, вот-вот поймает и отлупит, на счастье мне, усы ему мешают, длинные, как у Сальвадора Дали, за ноги его цепляются.

Не успел поймать: выскочил из сна.

- Видеть во сне верховную власть – к силе и богатству.

- Власть-то старая, ушедшая.

- Но мёртвые живы и сегодня, помнишь, как недавно было: "За кого голосовать будете, земляки?" Ответ был однозначный, повторять неохота.

- Так что же? Лучше мёртвый как живой, нежели живой как мёртвый?

 

 

            Из полётных мечтаний:  тюркский космонавт

 

Улететь на космическом корабле, разом покончив с надоевшими встречами, неискренностью и ложью, переливаниями из пустого в порожнее, протестами и борьбой, пахнущей казематом, - решил покинуть землю, космонавтом стать!

Оказывается, проще простого и никаких трудностей: лишь успеть придти рано утром в пору предрассветную, когда на чистом небе только-только заалеет горизонт, тонкая розовая полосочка, и тогда непременно попадешь на космический корабль.

Прошёл через проходную на стартовое поле, после него уже никого не пропускали. Успел! Двое конкурентов шли впереди - опередил их!

Но погрузка, сказали, закончена.

Какая нелепость: опоздал! Тех двоих, кого обогнал, и след простыл: никого.

Возвращаюсь обратно, иду по пустынному полю и вижу, что стоит на пригорке... - лицо очень знакомое, в кепке, недавно по телевизору показывали!.. ну да, Лужков, чужестранный градоначальник! со столичным нашим мэром лобызались-обнимались, о сотрудничестве договор заключали, как в старой притче:

Мы вам нефть качай-качай, а вы нам... нет, не надо революций, сыты по горло, демократию качай-качай!

Зеркальная она, эта демократия, там и тут - качай-качай! Он что же, ракетный надзиратель, жаждет и это хозяйство приватизировать?

Не захотел с ним встречаться, пошёл другой дорогой, в обход, а пока шёл, обида и сожаление, что не удалось улететь... – вот он, полёт! ни грохота, ни вспышки, ракета, точно минарет, плавно вонзилась острием в небо и – поворот влево, ушла в бездонность, и – смена настроения: какие могут быть огорчения, радоваться надо, хорошо, что остался дома – улечу на год, а тут, на земле, столетие пройдёт, вернусь – ни  одного знакомого лица на свете! Даже запах каземата показался сладким!.. И, радостный, вышел из сна.

- И это всё?        

- А что? Или задел твои патриотические чувства? Тогда изволь, расскажу другой свой сон.

 

 

Рыжие лисы

 

Пригласили на какую-то конференцию по демократии, олигарх Исмихан, который весь наш дом купил, а меня никак не уговорит, повёз на свои деньги, угодить мне хочет.

Вошли с ним в огромный холл, он почти пустой, а посреди на высоком постаменте установлена корона Персидской империи, горит-сверкает в бриллиантах и рубинах. Рядом, как изваяние, в кресле... шах сидит! Давно, знаю, от рака умер, а тут живой.

Шепчу, чтобы не нарушать тишину, на ухо олигарху: учти, дескать, даже могучая персидская империя, которая существовала три тысячи лет, и та пала, так что глупо затевать сегодня новые чахлые династические подобия!

Чувствую, что волнуется, уйти от этой скользкой темы хочет, как-никак он во властных структурах, активный член пиар-команды, настойчиво предлагает:

- Подойдём к шаху! поприветствуем его! знает наш язык, тебе он не откажет, к тому же его жена из наших, тюрчанка!

Не только отвлечь неудобно, но и подойти близко боязно, инстинкт сдерживает, пережитки рабства, - сидит прямо, неподвижно строг, во всём облике торжественность, корону стережёт.

            И тут вижу: шах – пилот,  ну да, в молодости лётную школу закончил, летим в самолёте и с удивлением узнаю, что мы, оказывается, в Иране, каждый день должны летать на обед в другой город, такой дурацкий распорядок на конференции, лететь, подвергая всех, а главное – шаха, риску.

Может, мысль возникла, так изначально и задумано?

Вышли, идём мимо низких домиков по сухой земле, вся она в рытвинах и ямах, шустрые лисы в рыже-красных пятнах по улицам бегают, одна, юркая, испуганно на меня глянула, и я не устаю  поражаться нелепости увиденного: ведь глупо, говорю олигарху, содержать лис – житья курам не будет!

Возвращаемся с обеда и вижу: по дороге толкают наш огромный самолёт, шах в кожаной пилотке:

- Надо, - говорит по-нашему, - помочь выкатить на взлётную полосу, перегрев моторов.

Держусь за горячую железку самолёта, на пути помехи: то корову отогнать, то шофёра звать, чтобы грузовик с дороги убрал; волнуется шах, на часы, огромный циферблат, смотрит – успеть затемно вернуться.

Шум моторов становится всё громче, что дальше, не помню.

- С чего такой сон?

- А увлечение именами, звучащими как титул? Олигарх прежде носил имя Мэлис, из  прошлых аббревиатур, забыли? Очевидное вчера сегодня ребус: кто они были, знаменитая четвёрка, окаменелыми античными ликами навеки наложенные один на другой, точно гербовая печать. От их имён и Мэлис, а нынче он Исмихан – Имя Хан, хотел назваться Исмишах – Имя Шах, но династийцы запретили: шах может быть только один!

- Это что же, новый сон рассказываешь? Или виртуаль как быль?

- Скорее всего, вся наша быль – виртуаль!

 

P.S. Видеть как взлетает ракета или иной какой аппарат означает, что доверчивость и откровенность могут навредить, повлечь  неприятности.

А ярко-рыжие лисы – скрытый и коварный враг, развенчивай, если не страшит борьба, так что сдай билет и воздержись  от полёта.

 

 

Троицы

 

Сон этой ночи – лишь отзвук незримого контакта с коврами, на которых лики известно кого, разостланы на крепостной площади и топчутся, тут поистине Шайтанбазар, он же – Чёртов рынок.  

Собралась толпа, и первым к ней вышел, вернее, вкатился на трибуну шаром, молла. Нечто круглое на круглом, огромное и чёрное, даже гигантское, точнее, три  шара, поставленные друг на друга. И густая-густая борода с седыми пучками на пухлых щеках. Глаза живые, ярко лучатся.

Следом – тощий как жердь раввин, у него тонкая и жиденькая клиновидная бородка, вытянутое от постоянного удивления лицо, но согбен, точно давит на него многомудрым смыслом Экклезиаст, и через каждое слово проговаривает про себя, по губам можно прочесть:

Чудны твои дела, Аллах!

Удивительно, что называет не своего усечённого Б-г, а Бога соседнего, очевидно, в знак особого уважения к земле, которая его приютила, а заодно дать волнению избыться сполна.

А потом олигарх помогает взобраться на трибуну, преодолев три ступеньки, батюшке, вполне благообразен, чтобы так называться.

Все трое от имени Авраамического сообщества пришли по своей воле, без принуждения призвать народ ясно за кого голосовать.

Молла выступал первым, катя слова-колёса, пред тем повторял в уме, очень ему нравилось слово бренд, услышал когда - возлюбил:

- Считайте, что, придя к урнам, отдаёте голоса... нет,  не рядовым людям, а бренду, облюбованному и благословенному Самим Богом!

Молла решил не выделяться Аллахом, Бог Един для всех голосующих.

Батюшка в рясе с огромным крестом на широкой груди произнёс бархатистым басом, и напевно поплыло над головами:

- Во ии…имя Отцааа, и Сыы…на… - умолк, надо же какой конфуз, забыл расхожую фразу, чего быть не может по определению, если даже это и сон, и Калям, пытаясь вывести батюшку из состояния… шока? оцепенения? сложил ладони, точно рупор, так в школе подсказывал, и шепнул:  Троица!

- Вот именно!– батюшка набрал в лёгкие воздуху, завершив после произнесённого Сыы…на, точно не прерывался: и Святаго… – но неожиданно, точно не сам, а кто другой, прямо-таки сущий дьявол! вложил подсказку, и слетело с кончика языка: - ... внука!

Раввин, опешив, выкрикнул по-русски, явственно слышался иудейский акцент:

- Не сотворите, сказано, кумира!

Тотчас в толпе раздался вопль, люди зашумели, и он тут же повторил, сам до конца не осознавая, что в сей миг вносит непоправимый раскол в их триумвират, знаменитую формулу опять-таки не на своём иврите, никто ведь не поймёт, а чисто на арабском:

- Ля-иллях-иль-ляль-лях, мол, нет Бога, кроме Аллаха.

Молла тотчас ловко откатился от трибуны, – и да не встретит на пути воздушный шар осколки-шипы! а у батюшки… – никакой он, оказывается, не батюшка: ряса скатилась с плеч, точно бурка, засверкали полковничьи погоны на пиджаке, а на шее все увидели вовсе не крест, а галстук, но главное – борода у него отклеилась, и все вдруг дружно хохочут над… Калямом, будто для него одного был устроен этот спектакль на крепостной площади.

Олигарх ему на ухо:

- Чудак, тебя разыграли!

А уже идут вдвоём с ним по бульвару:

- И ты, говорит ему, называешь этот сюжет сном?

- Сон и складывает сюжет, при чём тут я?

- Вот именно!

- О, если бы Вы знали б, как меня изматывают мои сны!

- А ты перестань их видеть! Понимаю, чувственная натура, свобода слова и прочее, это, кстати, наше завоевание, не криви губы! но не до такой же степени выворачиваться наизнанку! И с чего это ты водрузил на имя Ге'ал, точно знамя, апостроф, вот, мол, какой я смелый: по закону его отменили, а я вот смелый такой, пользуюсь!

Апострофа не было, олигарху померещилось: Калям успел снять его с имени, для чего пришлось, правда, вернуться в типографию, - недавно зазевавшегося газетчика за нарушение указа, дай только чиновникам повод, оштрафовали.

- А мой труд? Моё рвение?

- Какой? Какое? – удивился олигарх, подстраиваясь под вопросы.

- Не я ли по Вашему указанию собирал подписи знаменитостей за приглашение Геала, чтобы явился спасать нашу погибающую отчизну, и вручил потом этот исторический список Вам?

- Думаешь, иначе я бы включил тебя в свиту?

- Вспоминаю как сон историческую прогулку!

- О, если бы то было лишь сном!..

- Как этот?

Олигарх, кажется, не успел его услышать – вышел из сна. Вот и расскажет Калям, что было в той прогулке.

 

           

Неразборчивая смесь кириллицы, латиницы и арабской вязи

 

- … Хочу, - дал команду, - совершить пешую прогулку по городу, как это проделывал Гарун аль-Рашид.

Залихорадило на этажах дворца, службы всякие, узлы транспортные, окна-крыши, блоки-подъезды… - никто не смел отговорить, что шантрапа всякая заполонила улицы.

- А вы очиститесь от них! Непредвиденности?! А за что я ваш труд валютой оплачиваю, урезая от тружеников и плодя, головная боль мне, нищих?! Какой-нибудь сумасшедший... Ну да, тюрьмы переполнены,  не пора ли новые строить? – с намёком: а ну как приватизируем пустующие хоромы ваши для нужд отечества, переделаем их, скажем, в комфортабельные тюрьмы для вас же самих?

Дом привлёк недавно внимание горожан: он стоял на берегу моря, точно крепость, выше Девичьей башни, одна сторона – глухая, и ввысь уходит белая каменная глыба.

Остановился, поднял голову, держа рукой шляпу, самому бы не упасть, - тучки над головой плывут, а кажется, что плывёт дом.

Как же, помнит – рассказывали ему, невестка как-то вскользь про эстетику дома, но делает вид, что чудо предстало пред ним впервые.

- Чей дом?– спросил. Свита молчит. - Чей дом, спрашиваю?

Поди, угадай: сердится, что дом вырос, или восторгается его внушительностью? Но и те, кто в свите, понимают, что не может не знать, чей? Он и чтобы не ведал?! Уловил недоумение свиты, уже пошла игра в поддавки.

- ... Чего молчите?- усмешка у губ недобрый знак? - Неужели никто не знает, чей чудо-дворец выше Девичьей, это лирика, башни? - По часовой стрелке от двенадцати до двенадцати оглядывает растерянное окружение, и затылком видит, и прокрутить голову может, не меняя позы,  вокруг шейного позвонка. - Что за руководители, - уставился на мэра, по совместительству он сторож на его могиле, все ведь смертны, будущее - прошлое во сне, - если понятия не имеете о доме, возведённом, и где? на самом видном месте! пересечении магистральных путей столицы! - напрашивалось привычное «гобек», или «пуповина»,  но высказалось традиционное: сердце страны! Ну, ответит кто?!

Молчат.

- Что ж, если нет хозяина, - и тут Исмихан, дабы упредить неизбежную фразу, могущую грянуть после запятой, и тогда такое начнётся!.. выдавил из себя:

- Это, - съежился, готов сравняться с землей, - мой дом.

- Твой?! А чего молчал? Ах, есть на то веская причина! Ну да, если долго молчал. Так какая?

- Разрешите, - мнётся, - выскажусь потом.

- Нет, не потом, а немедленно! Объяви всем, и журналист тут (?! знает о Каляме, старался Исмихан, своего рода взятка Каляму, чтобы согласились продать квартиру и переехать), думаю, найдёт форму для репортажа, не болтать с бухты-барахты, что вздумается! - На что намекает?

- Не хотел бы, - сладко смакует Исмихан дорогое имя, тот тут же перебил его:

- Чего ты заладил дорогой да дорогой, говори внятно!

- Раньше времени заявлять не хотел, да и дом не завершён, доделки кое-какие остались.

- Думал завершить и, устроив новоселье, удивить нас?

- Не совсем так. - Все ждут, что дальше скажет. От его слов зависит, что последует: как бы не разозлить! а то ураганом  все их дома, а тут каждый второй, исключая единственно Каляма,  – домовладелец, ибо бум! вложение денег! ажиотаж! – сметёт к чертовой бабушке в море, что рядом плещется, послушный его зову.

И вдруг Исмихан такое спасительное с ходу придумал:

- Задумка у меня, - говорит, - есть, а Вы, извините, не дозволяете обставить её торжественно! – И тут же, пока тот не зацепился за дерзостный оборот его речи, мол, я что же, разве кого неволю? чью-то инициативу подавляю?! Исмихан поспешил завершить, понимая, сколь неотвратимо в своей пагубности то, что изрекут уста во имя самоспасения, да и оградить всех других от явно разрушительного, олигархическая солидарность вдруг пробудилась в нём: - Хотел достроить, - вдруг выпалил, - и подарить Вашему… внуку!

Странно, даже он растерялся, не ожидая такого поворота, хоть и мелькнуло желание устроить свите показательный разнос, надоело, де, видеть пустые, никем не занятые, не приспособленные ни подо что ваши высоченные дома, ни гостиница, ни… - всего лишь крякнул:

- Ну, и что дальше? - Отказаться от дара и отнять все эти дома в пользу… - ещё не придумал, какого приюта, училища, фонда или тюрьмы, в которой бы и отбывали свои сроки террористы, к коим с некоторых пор относит и всякого рода явных и скрытых заговорщиков, оппозицию.

            - Вот и заявляю торжественно, - успел опередить Исмихан, -  призывая всех в свидетели, - уловил нюхом, обострённым страхом, про экспроприацию, и какие б тогда обрушились бедствия на их головы; от собственной находки аж воспрянул, голос стал твёрже, выпрямился, обретя боевую форму, – чтобы потом не отступить от сказанного!

- А разве такое, - обвёл всех взглядом и при этом мельком глянул, как показалось Каляму, на него,- возможно среди моих приближённых?

- Увы, слаб человек. И жаден.

- Ценю самокритику. Надеюсь, что это не минутный порыв, а продумано?- Ай да молодец: такое заявить!..

- Да, дарю!.. - апостроф вдруг в имени внука застрял крючком в горле Исмихана.

Через несколько дней на сероватой крепостной стене во всю высоту этажей возникло нечто орнаментальное, волнистые линии, узоры. Лишь с птичьего полёта прочитывалась вязь гигантских букв, змейкой идущих с самого верха до уровня крыши старинного особняка напротив и соединенных исполненным мастерски апострофом, хотя в этом не было никакой необходимости... Точно шифр какой в лепнине или  некая вычурная фигуру. Вглядеться надо, чтобы понять, а это – всего лишь буквенный орнамент, образованный латиницей в смеси с кириллицей и арабским шрифтом.

 

 

Перевёртышный год

 

Летоисчисление – с перевёртышного года?

- Я тут оставил, - очередная колонка? - явь вперемежку со сном.

Де, увековечиться: У одних с сотворения мира, у других – когда храма Соломона построили, у третьих – с Рождества Христова, есть отсчёт времени со дня бегства из Мекки Мухаммеда, который спасался от кровных своих родичей, намеривавших его убить, и всякие брюмеры – чем мы хуже?

Каляма так занесло, что даже непугливый Сиявуш вздрогнул:

- О чём болтаешь? Какое новое летоисчисление?!

- А восшествие на престол Того, о Ком все знают, разве не повод?

Вышел в больничном байковом халате серого цвета в светлый холл, медсестра за столом, блондинка в белом.

"Где я?

"Можете пока не знать.

"Но какой день? – молчит. - Месяц? Год?

"Потом узнаете.

"Надеюсь, новое тысячелетие никто не отменял?

"Скажем, когда сочтем нужным.

"Но кто все дни навещал меня? Мать? Отец?

"А у вас есть родители?

"Как бы тогда я родился?

"Бывало – рождались.

"Без отца – да, но без матери!.. Учтите, я не пророк!

Пропела: О, бедный цыплёнок! Без матери, без отца!.. - резко её оборвал:

"Что ж, по-вашему, я круглый сирота?! В инкубаторе взращён?

"Может, кто и приходил, но у нас карантин!

"Медицинский? Политический?

Сестра тревожно глянула на датчики: давление подскочило, сердце загудело, - всадила ему дозу, и примирительно, чтобы не волновать:

"Ну вот, опять бредите!..

"Я даже месяцы новые помню, восхитился находкам! Первый, с июля перевёртышного, – месяц Возрождения, второй в честь мамы, третий  в память об отце... - так и остался б с открытым ртомо – о – о, но сон заткнул, игла сработала. 

А проснулся – сидит в своём подвале-подполье за обзором Круглого стола по увековечению Того... – и так далее: старые съёмки показывают как  новые, и что тогда, даже умерев, слово изобрели, голь на выдумки хитра, долго был технически живым.

Калям решил отразить мимику, фарс и форс говорящих, гримас не было и быть не могло, как и сарказма, дивился образцам немеркнущей дифирамбистики, но терпел, обещан  хороший гонорар, недоумевал, негодовал, даже стошнило.

Степенный муж, у кого разыгралось воображение, предложил установить в неаполитанской бухте Бадкубе нечто вроде американской Статуи Свободы, но повыше неё – Памятник.

А некто, прозванный ашугом, даже расплакался: мол, стоит ли нам всем жить, после того как перестало биться сердце нашего любимого... – слёзы душили, не смог выговорить имя, ни старое, ни обретенное на Круглом столе.

Оставлять прежнее Ге'ал никак не годилось, тем более давно без апострофа: его вычеркнул властной рукой в те годы, когда впрямую работала на большом пространстве присказка, что побольше верблюда слон есть, сам ЛИБре, кому на утверждение предложили, играя во всегдашнюю мнимую выборность, две фигуры, и его  обескуражило, что в имени претендента, кого звали Княз (отец  Нияз назвал сына в рифму, какой тюрок не мнит себя поэтом?), нет мягкого знака, и  ЛИБре добавил его золотым пером ручки: выдаст за грубую опечатку в важном документе!..

Утихомирил его гнев Гунн, глава Отдела Рукоплесканий, или ОРа – стоял всегда такой, хоть уши затыкай, мол, мягкий знак туземцам  неведом.

А в имени другого придрался к апострофу, торчит, словно черенок у яблока, не поленился, отвинтил пузырёк мазилки, всегда под рукой, кисточкой замазал, навек остался тонкий просвет, который тотчас нарекли историческим, меж ге и ал (в музее под стеклом):

Первого, - распорядился, причмокивая, - отправим куда подальше послом, народ не поймёт, если в наши пролетарские ряды князь пролезет, а Геала, он, судя по анкетным данным, из  гегемонов, сын грузчика, как у них, амбал? утвердим, пусть тащит ношу!..

Звучали на Круглом столе сплошь банальные Вождь, Великий, Бессмертный, в духе рекламы, висело до недавней поры на перекрёстках:

Я жив, покуда жива ТюркиЯ!

Конечная буква была особо выделена, из-за чего за ним закрепилось Бессмертный.

Впрочем, Тюркия как новое название страны, заменившее старое,  не привилась, а Туркия – тем более: Турция выразила недовольство, и для различения переделали в Тюркистан.

Отвергли и титул Общенациональный лидер, как очень длинный.

Может,  сократить? Но Онли  не годится, получается сомнение: он ли и есть лидер? А онацил– вроде бациллы, и с наци стыкуется.

Вдруг у одного из всевидящих пашей родилось простое и непритязательное,  подлинная находка: Над-Над!..

И вот тут на Каляма напала психологическая, или вазомоторная аллергия,  и он так  расчихался, разрывая лёгкие, что подвальное окно зазвенело, вот-вот стёкла разобьются вдребезги, и люди, проходившие мимо подвала, в ужасе отскакивали, переходя на другую сторону улицы, - думали, что началась обещанная эпидемия атипичного гриппа, нет, это устарело – свиного гриппа, который, пока записи увидят свет, тоже устареет: природный вирус состязался с властной системой, кто раньше хребет нации переломит, в счёте уверенно вела система, уж близок был победный финал, так что дни природных катаклизмов заметно отстают от социальных.

Нужно удачное заглавие, и сон заиграет.

Может, предложил Сиявуш,  Не приведи, Аллах!? А в подзаголовке дать: Пожелаем Каляму скорого выздоровления!?

Тотчас пришло письмо от читателя: уловил стилистическую нестыковку негативного и позитивного, отрицания и  утверждения: не дай Бог, то есть, чтобы этого не было, и тут же – пожелание здоровья, то есть, чтобы это было.

Ох, эти грамотеи, читающие между строк!..

P.S.Впрочем, это противоречие, в сущности, чисто формальное, заметил вовсе не читатель, а поверхностно мыслящий компьютер: что-то ведь позитивное должно остаться или хотя бы заявиться!.. 

 

 

Сон, подцепивший реальность

 

Трезвый расчёт + удачное стечение обстоятельств + везение, а в итоге  обретение долгожданной власти по мановению одной лишь нестираемой строки в постановлении.

Ах, каким он грациозным был, когда плясал  от радости, раскидывая руки в разные стороны, вздымая их над головой, расправляя в разлёт над плечами, сжимая в кулак или держа топориком, чтобы шутя, всего лишь кавказский танец, угрожающе идти на того невидимого, кто посмеет встать на его пути!.. Лицо расплылось в улыбке, из уст в такт и ритм выпархивали яркокрылыми попугайчиками жаркие слова:

Ай да молодец! Ай да удалец! Всем носы утёр! Мудрый твой отец (коим в те же дни во второй раз и стал: к дочке – ещё и сын)!

Имя с апострофом, который, вертляво извиваясь, влез змейкой в сон Каляма, и всякого рода пантомимические фортели вытворял, кольцуясь и выпрямляясь, словно штык, горбики всякие возникали, когда ползал по одеялу, пирамидки и разные буквы изображал, повествуя причудливыми, даже немыслимыми изгибами о чём-то таинственном, так что Каляму приходилось не воевать с ним, ибо мешал погрузиться в глубокий сон, а следить пристально за его фокусами, дабы напрягши зрение разгадать-прочесть, что же приключилось с именем, который апостроф тащил, при этом кое-что Каляму, конечно же, приходилось домысливать, чтобы не сплошной ребус, а было бы понятно, о чём речь.

Однажды урус (так звали тогда русских) в островерхой папахе с пришитой на неё красной матерчатой звездой позвал здоровенного грузчика на соляном прииске, куда дотопали их изрядно потрёпанные части, неся на штыках свободу:

- Эй, Геракл, принеси-ка воды выпить! - И, утолив жажду, закурил, рассказав этому приглянувшемуся верзиле-амбалу про подвиги, как ты, богатыря, только что сам услыхал от комиссара, который уподобил бойцов Гераклу.

Трудно понимали друг друга, но имя понравилось, и когда первенец родился, повальное увлечение было необычными именами, в пику рабской доле, решил так и назвать сына, но кто-то из сельчан заметил, что Геракл звучит как Аракел, так звали соседа.

Отец слегка картавил, случалось, шепелявил, когда волновался, и речь невнятная (не то, что у сына – прирождённый оратор, изумлял слушателей железной логикой фраз, мог говорить часами без бумажки), и когда пришёл за метрикой, то рычащая буква в имени Геракла застряла, клокоча во рту, и раздробилась, и писарь переспросил:

- Простите, как? – времена вежливости, кто был никем, поют повсеместно, тот стал всем: - Идеал?

И тут из уст отца вывалилось с икотой нечто, и писарь обозначил её апострофом, воспылав при ликбезе любовью к удивительному знаку, который и влез меж двух гласных – Ге’ал.

А сосед Аракел, кстати, оказался сноровистей и смекнул, что, чем ему тут прозябать, лучше примкнуть к отряду. И так он покинул глухой край, ни следа тут не оставив, и род его сгинул, но зато дослужился аж до маршала! Такое везение выпало и его напарнику, но уже во втором поколении: тоже маршал, но гражданский.

Уж Ге’ал удержит полученное, чего не смогли сделать бездарные его предшественники, что один, что другой, и даже те, кто был до-до-до.

К ближнему до, кого ушли, ничего дурного, тем более вслух, не скажет о нём, но – мямля, он являлся еженедельно, а то и чаще, по долгу службы и непременно в сугубо штатском, чтобы не выпячиваться. И нёс ему досье, в котором секретные сводки-материалы о том, кто-что-как думает в подлунном их царстве, и при этом воочию видел, сколь вял, тускл и убог тот: взор оплыл жиром, добряк, но самодовольный,  основная забота которого – обзавестись учёными дипломами, избраться почётным и действительным членом в большие и малые академии.

Другой до-до, к кому тоже, но чином тогда пониже, приходил с докладом, – ограниченный селекционер или коллекционер каких-то редких кавказских бабочек.

А до-до-до… - ну да Аллах с ними, ушли, и замена исключена надолго, если действовать.

Взлёт, как сказано, совпал с рождением сына.

Но сначала навестить рядового ровесника сына: узнал, что таковой есть, родился час в час, день в день.

И, явленный отныне всем отцом, дотопал с видимой свитой и невидимой охраной до роддома. Пошло-завертелось!..

Только что накормив сына, Эсма с опаской, что внесут какую заразу, наблюдала за свитой, а как ушли, тут же  почесала, тьфу-тьфу, попку ему от сглаза.

Даже, такое стечение обстоятельств, к ним он  домой явился, а повод – гость американский возжелал  побывать в рядовой тюркской семье.

И гость тотчас, как вошёл, изрёк: - О, как похож на Вас! – изучил, знает, что тот это любит, падок на лесть. - Орлиный нос!.. – переводчица  сказала взгляд.

- А у нас,- улыбнулся Геал (забыть про апостроф!), - все мужчины, как я, орлиноокие!.. Один народ, одна семья, правильно я говорю, мама? – краска заливает щёки Эсмы: что хорошего о сыне не скажи – ей в блаженство.

Но прежде – как ему назвать собственного сына: яблоко, как говорится,  разрезали пополам, до чего  схожи, даже мизинец на ножке и указательный на ручонке точь-в-точь его, крепко сжат в кулак, не разомкнёшь. А что если зеркально: он – Геал, а сын – Лаег?

И бессмыслица собственного имени обрела смысл: Достойный!

В Загсе, куда лично поехал, робкая зав, услыхав необычное имя,  замялась, и он не спеша отвинтил колпачок у ручки, вывел на листке: Ла’ег, отчего-то жирно выделив опостылевший крючок (ностальгия?).

Та бережно взяла обеими руками листок:  Да, да, понятно, сохраним, сказала, как ценную реликвию.

Понравилось, пошутил: Через сто лет цены ему не будет! Подумал, что фраза двусмысленная,  никому, мол, листок не будет нужен, уточнил: Твои потомки тотчас разбогатеют, если догадаются!

Тут же неожиданно спросил:

А у вас есть мазилка?

Та не поняла.

Ну, замазать слово.

Сообразила, принесла, и он аккуратно замазал на листке апостроф, копируя ЛИБре: Так лучше.  

Осколок давнего сна, поцарапавший душу, - нет, не выразит полноту тогдашних чувств, ликовал, все фразы произносил с любовью, восторгом, придыханием, взахлёб, в спешке, только чтоб успеть выговориться:

- Помните, Вы к нам домой приезжали! Вошли и, точно солнце, осветили комнату, пригнулись ко мне, глядя добрыми глазами, руку протянули, я ощутил Вашу тёплую ладонь, будешь, сказали, большим человеком!

А я Вам с детской наивностью, но питаемый прежним знанием: - Как Вы?

- Что ты? Даже больше! – обнадёжили, а потом поправили, что говорите это в воспитательных целях, дабы вдохновить на свершения, ибо, - сказали, - запомни, и странными мне показались, признаюсь, слова в устах взрослого дяди,  раньше как будто шутили, а теперь всерьёз, - да, запомни,  что такие, как я, никогда уже не появятся, я единственный и неповторимый!

Но тут же Калям, преобразившись, снял, не выходя из сна, соскоблил с этих своих фраз, точно сдирая их с помятой подушки, с которой воевал... - зря старался: позолота и без того давно сошла, от прежней выспренности осталась лишь горечь во рту.

 

 

Гонорар, полученный во сне

 

- Недавно вот, - заикнулся Калям, вызванный на ковёр, это теперь часто у него: беседы-разговоры в пустой и голой комнате странного дома, ни номера, ни вывески какой, по поводу его снов,  и с каждым разом этажность будет выше и соответственно – виды из окна будут живописней.

А пока – этаж первый, зарешёченное окно, напротив – молочный ларёк, и в один прекрасный момент... – но о том в своё время, а пока, дабы  сбить с толку высокий чин,  употребил всегда приятно звучащее на слух слово – гонорар, и тут же умолк.

- Что за гонорар? – засуетился с чего-то чин, не желая вступать с этим странным типом, навязанным ему, ни в какие денежные разговоры.

- Да нет, это я так, к нашей встрече не имеет отношения.

- Ну а всё же, раз начал?

- Ведь знаете: сны мои оплачиваются!

- Газета платит?

- Нет, Сиявуш   гол, как сокол, еле концы с концами сводит.

- Так кто же?

Решил разыграть: - Цээру!

- Ладно, шутки в сторону!..

Тут и сказать, зря Калям промолчал, от кого гонорар им был во сне получен, - тот бы сразу зауважал его и оставил в покое!

А сон был занятный:  

Геал с женой приснились, и Калям не удивился ни тому, что приглашён, ни тому, что оба живы, хотя давно сменили мир обитания, очень любезны с ним, внимательны, улыбка не сходит с лица Геала, и счастливый Калям, осмелев от их радушия, по-свойски ведёт себя с ними, говорит раскованно и не таясь:

- Вы знаете, очевидно, какие в народе о Вас слухи ходят, байки, шутки отпускают… - тот молчит, пусть выговорится, - о чём? ну, хотя бы, - первое попавшееся на язык слово и произнеслось,- по поводу кривизны Вашего носа.

- Твой, - пошутил Геал, - ещё кривее!

Нет, подумал, надо сказать что-то существенное – выпала такая удача, тем более что тот стал допытываться, мол, какие ещё слухи?

- Или затаённого в Вашем взгляде, - сразу и не вымолвишь, чересчур вызывающее, разозлиться может,- коварства! - И тут же: - Не обижайтесь, но Вы всегда в этих сплетнях, - удачно вырулил и доволен, что обошлось, -весомы, значительны, в отличие от анекдотов об одногодке моём, понимаете, кого я имею в виду?

Геал вдруг неожиданно для Каляма сник:

- Увы, - говорит с горечью, и жена слышит, не возражает, а лишь тихо вздыхает, - не могу не признать, для меня истина превыше всего! Да, разочаровывает он нас с женой!

- Но такая высокая у него должность!

- Вот именно! Ну, хоть какую работу, дабы отвлечь от неразумных дел,  я должен был ему дать? Пусть потрудится, нечего без делу сидеть, праздно шляться! - А следом, точно усиливая семейный характер только что высказанного, добавил:  - Да, признаюсь тебе,  ты нам тоже не чужой, - мелькнуло у Каляма: "В каком смысле?!" - знать должен, у нас одни расстройства и волнения... – и тут произнёс такое, что Калям от неожиданности вздрогнул: с твоим братом!  

А жена гостеприимна, чай с вареньями всякими в вазочках хрустальных подаёт, рядом их дочь, глаза её сияют, и так внимательна, чутка к нему, точно сосватана за него, вот-вот свадьбу сыграют, хотя что-то в Каляме противится этому: и хочется породниться, но и останавливает её возраст – ведь старше она его лет на пять, если не больше.

Геал велит жене с дочерью положить ему еды на дорогу, точно в далёкий путь он отправляется, достают его вечный чёрный рюкзак, вытряхивают из него содержимое, оттуда сыплются хлебные крошки, мне стыдно, точно бомж, кусочек сыра,  какие-то рваные, салфетки, мятые бумажки, ключ от подвала... И кладут в пластмассовых коробках еду, свёрток какой-то впихивают, крест-накрест бечёвкой обвязанный, довольно пухлый и тяжёлый.

А потом едет… неважно, с кем, в такси, и ему не терпится достать рюкзак, чувствовал, когда клали в него свёрток, что это – деньги, купюры зелененькие.

Решил-таки открыть, прикрой меня, говорит подруге,  она ждала внизу, пока он был там, не захотела с ним идти, чтобы ревность у них не вызвать, и вот – толстая пачка сотенных, лихорадочно считает, это же, шепчет,  огромное состояние!..

- Как же не можешь сон разгадать? – заметила мама, когда Калям рассказал ей свой сон: - Это тебе, - говорит с иронией, - гонорар за твои сны!

- Я их, мягко говоря, корю, а мне гонорар?

- Может, взятка? Чтобы образумился, знал, о ком и как сочинять.

- Но ведь сны!

- Или чтоб заткнулся!

 

-… Такие вот, - поясняет Калям олигарху, не помня, рассказал ему этот свой сон или умолчал, - амбидекстровые игры подсознания!

- Что за амбидекстр?

- Я ведь из них, не знали? Нет-нет, вовсе не то, о чём Вы подумали! Нехорошее, очевидно, по глазам Вашим вижу!.. Это те,  кто одинаково свободно пишет левой и правой, так сказать, левша и правша.

Чин часто-часто заморгал, Каляму показалось, что тот не понял, о чём он, и решил вывести его из  прострации:

- Читали Фрейда?

Тот вдруг встрепенулся и бойко: - А это кто такой? – смотрит хитро, довольный, что разыграл из себя простачка, но Калям принял это как уловку, мол, решил в такой форме сокрыть своё невежество.

Увы,  слишком поздно он понял, что чин на то и чин, что учён, а тогда твёрдо верил, что тот не очень-то образован, элементарный чушка, добравшийся до власти:

- Фрейд, между прочим, строго наказывал: Никому не рассказывайте своих снов. А знаете почему? – тот и впрямь этого не знал. - Потому что, предупреждал он,  к власти могут придти фрейдисты!

 

 

OOНовский подарок

 

Сон был короткий, предрассветный, а растянулся в описании на три серии:  первая ясная, вторая туманной, а третья и вовсе неопределённая, даже, можно сказать, нелепая, бестолковая.

Калям – в ООНовской повязке, но на голове не металлическая каска, как у истинных наблюдателей, а матерчатая шапка, и на ней нарисованы череп и кости крест-накрест: смертельная  опасность!

Чтоб не посмели тронуть?

Привлечён, оказано доверие: высшие международные инстанции устраивают референдум в неблагоприятных государствах, среди них Тюркистан, он на пятом месте с конца, как объяснили на инструктаже, опережает, правда, соседа-агрессора, что наполняет сердца  бадкубинцев маленькой радостью: на чужбине они, видел Калям такое в Лондоне, они как враги ладят друг с другом, отвели им по арендной комнате, вот вам аналоги ваших государств! и они до упаду по воскресеньям спорят через стенку, но никаких драк!..  

Впрочем, референдум здесь уже был, сами своих крепко надули, протащив… - о том сон вскоре напомнит: на сей раз, кажется, это всего лишь выборочная перепись населения.

Снова неточность: ни на какие переписи народ нынче не погонишь – избегают светиться, а то последнее отнимут.

Что-то новое, доселе  до вычурности  – подарочек прозябающим странам и народам: узнать, кто какую нацию желает избрать,  гражданином какого государства стать; лафа! халява!

Но нет ли тут какого подвоха или обмана?

Вот уж фокус-мокус: оказывается, выбор каждого будет не просто услышан, но и тотчас исполнен! есть договорённость с восьмёркой стран, среди них, без финансовой, правда, подпитки, была, кажется, и Россия, числилась тут на правах бедной родственницы, но в последний момент её присутствие отменили – кто к ним туда поедет? Справиться б миру с потоками оттуда!

ООНовские плакаты часто срываются, их закрашивают, следы от разбиваемых яиц, кровавых помидор, чтобы не дразнили местные власти,  не тыкали им в глаза про права и свободы, что ниже плинтуса.

Ну и непомерные взятки + разгул коррупции, только что под ноги Каляму  бросили, порвав, будто он развесил плакат – процентная стрелка нарисована, идущая круто вверх, показатель депрессий и самоубийств на душу населения.

Свистопляска в сми, а тут перед входом в заветное здание только что разогнали сцепившихся pro  и contra, патриот-нашист панически прокричал:

- Если все уедут, и без того половины населения нет, кто же здесь останется?

А предатель-чужак, определённо подкупленный, отпарировал:

- Оставаться здесь, чтобы ишачить на клан? охранять их дома и семьи? оберегать наворованное?

Впрочем, их семьи вывезены куда подальше, капиталы в чужих банках с вареньем из сугубо восточных плодов, - сон, как в том знаменитом ребусе, провернул тут образную замену: нарисована банка, а в нём точка, и разгадка – сосед служит в банке.

[Калям  путает: помнится, в ребусе не сосед, а Карапет. – Ч.Г.].

Но есть показатели, и по ним Тюркистан в лидерах, как и Россия: нефть + газ, назойливо талдычат на каждом шагу про этих близнецов, и при этом непременно загораются жгучие чёрные, как сама нефть, глаза, отсвечивающие безумностью.

Длинная очередь выстроилась:

- Не толпитесь, - говорит Калям, но и тревожится, что престижные квоты исчерпаются, останется за бортом – частое выражение в семье Каляма, передалось от предков-мореходов.

А Каляму очень хочется стать... кем же? англичанином? укатить в Англию?

Узнать, что выберет мама, а им некогда поговорить, побежала на теле-шоу изображать публику, требуются симпатичные лица, выражающие энергию расписаны все дни неплохо платят – хлопать по команде ведущей, ахи-охи, или выкрикивать долой! в отставку!

Люди выходят из заветных дверей разгорячённые, лица светятся, прячут, прежде показав почему-то Каляму  полученные удостоверения, а их тут же пленит пресса - узнать, кто куда.

Вот она, Наргиз,  спешит к нему, но  кто-то решительно идёт наперерез к Каляму, отталкивает её:

- Что ты тут учудил? Идеи воруешь?!

Знакомое лицо: ну да, Зия-муэллим!.. Бедняжка не знает, что давно тремя выстрелами  убит у подъезда собственного дома, но Калям не станет его расстраивать: - Я всего лишь... – пытается оправдаться, но тот прерывает:

- Думаешь, ты первый это придумал?

- Я-то при чём? Не моя затея! – Тот не слышит Каляма:

- Забыл, что с меня началось подобное волеизлияние?

Ну да, было такое - взобравшись на трибуну, Зия-муэллим достал из кармана пиджака паспорт и бросил в зал: 

- Вот вам, ликующая чернь и безмозглая толпа, мой паспорт!

Отказываюсь от гражданства!

Не хочу называться тюрком!

Ухожу в нацию своей матери!

Отныне я русский, продолжайте грызть тут друг другу ваши хриплые от ура глотки!

            А ведь предупреждал он, озвучив думы молчунов, когда Над-Над наметил референдум, бросил ему в лицо не тет-а-тет, а при всей свите:

- Недоросля своего протащить хочешь?! Но ты преотлично меня знаешь, заявлю об этом во всеуслышание!

            Тотчас пустили слух: дескать, сам Зия желает стать преемником, мол, не будь его авторитета [Кажется, Калям имеет в виду Зию Бунятова. – Ч.Г.], никакие сборы подписей именитостей, во что вовлекли в пешечной роли и Каляма, не вернули б того на родину!

Встречали  точь-в-точь как Наполеона в его сто дней, выразился Зия, и микрофон в его руках прогремел в эфир:

- Но ты явлен навсегда! Ты – наш вождь, и мы с тобой возродим отчизну! 

И такой конфуз: аплодисментные результаты подтасованного референдума, толкнувшие Зию на трибуну!..

- Чего тут стоишь, - нападает Зия на Каляма, - как истукан?! Скажи всем, обнародуй, кто первый демонстративно отказался от своей нации и гражданства!.. От тебя не дождёшься – сам пойду! – Врубился в очередь и исчез, как и появился.

Но сон не прервался… - 

 

 

Пуля в рот

 

- Какой грубиян! - возмутилась Наргиз: - Посметь оттолкнуть даму! И ты промолчал!

- Я на службе, не скандаль, а прежде скажи... – Оборвала его:   

- Нет, почему ты позволил ему пролезть вне очереди?

- Там наверняка знают, что он давно умер.

Наргиз приняла как должное:

- Но кто он?

- Не усекла?

- Говори, не тяни!

Калям резко ответил, точно вывела она его из себя:

- Герой! Академик! Редчайшая личность!.. - Наргиз тотчас умолкла. – И странно, что ты не распознала мертвеца.

А тут вдруг он, Зия-муэллим, появляется:

- Что ты пугаешь её?! И кто этот мертвец?

«Ты!» - чуть не вырвалось у Каляма, но промолчал, иначе потом не угомонишь.

- Вот, смотри, - открывает экран мини-компьютера с фильмом о нём, Калям убеждён, что успел уже о нём рассказать Наргиз, - лишь трое остались из моего штрафного взвода, но приказ выполнили, высоту сохранили!

- Я знаю артистов, - робко замечает Наргиз, но он не  слышит её:

- Еле держатся на ногах, в рванье и крови, а генерал, видишь? вручает им ордена, сейчас подойдёт ко мне!.. И что же? Разводит руками!

« - Увы, - говорит генерал Зие, - у меня нет для Вас награды!

- Как?! – голос осип. - Всем ордена, а мне, вашу мать, х… - тирада моя была такой силы, что  слова покатились по склону высотки, над рекой поплыли от устья к истоку, о стену Кремля стукнулись, наверняка оставив там, убеждён, выбоины.

Генерал молча выслушал, «нет в моей коробке, - говорит, - достойного твоего подвига ордена!»

- Да, вот как получил я золотую Звезду!

- Так это Вы... – всплеснула руками Наргиз и тут же умолкла, а Зия, точно уловив её мысли:

- А как же? Только я был с Над-Над'ом  на «ты»! А теперь что? Цирк, а не государство! – вспылил, лицо стало белым, как у мертвеца. - Все норовят сбежать!.. Кстати, и тебя, - говорит Каляму, - заберу с собой, свидетелем будешь моих атак на него!  Уж я его достану!.. Ах, ты на службе?!

Стремительно ушёл с открытой крышкой компьютера, слышалось оттуда:

«И  поговорят они друг с другом через стенку, разделяющую рай и ад, пусть Над-Над смотрит на заснятые кадры: два выстрела в грудь, и одно, как обещано было Зие, - в рот, накануне прошипели ему».

Только сейчас Калям заметил, что рот у Зии искривлён: след от той пули?

«Но Над-Над так и не понял причину своей робости при виде Зии, и стальной меч становился в его руках деревянным.

Он слушал Зию, не знал, как заставить его умолкнуть.

А тот в своём удальстве бил его точными фразами:

- Везде его пихаешь! – имея в виду, ясно кого. Кому другому Над-Над тут же, раздвинув его челюсти, вырвал язык!..»

 

Сиявуш: - Умоляю, не надо никого дразнить! Эти твои намёки про СОПУУШ, хорошую аббревиатуру придумал!

Калям: - Не придумал, а так и есть!

С. – Ну да, Спецотряд по особым поручениям: убиению, помягче – устранению, похищению, а Ша шантаж.

К. - Но о том в дневнике отыскалась запись!

С. –Зия что же, успел зафиксировать после того, как его убили?! Ах, запись убийцы!.. Это ново: киллер, ведущий дневник!

К. - С высшим юридическим образованием! Красный диплом!

С. - Не знаешь, как их получают?

К. – И ещё записано было: "Рука соседей! Их происки!"

С. – Но это потом вписали! Доказано, что подделка!

К. – А не подделка, что было допрошено полтыщи свидетелей? Что проведено двести осмотров, обысков и выемок? два десятка экспертиз? что с точностью до единицы – пятьдесят три опознания? и якобы выявили убийц, и данные ушли в Интерпол!..

С. – Знаю, можешь не повторять.

К. – Но век искать будут, не найдут никого из убийц, а знаешь почему?

С. – - Это что, вопрос на засыпку?

К. – Ответ очевиден: названы придуманные, несуществующие люди!

 

-… Так кем ты решила стать? Помню, говорила, норвежкой? Но в восьмёрку, как знаешь, Норвегия не входит.

- Сумела вырвать у них согласие, так что будем с тобой близко друг от друга, ты ведь хочешь стать британцем?

- Было однажды, обжёгся!

- Разве твоя стажировка на Би-Би-Си невезение?

- Случился у меня с королевой конфуз!

 

Вдогонку угасающему сну Калям всё же успел подумать о том, что уходить с покойным, может, и заманчиво, ибо узнается кое-что таинственное, но ведь можно и не успеть поделиться увиденным, застрять там, не вернуться оттуда, - так что лучше не рисковать!

Но сон не прервался, продолжился… - 

 

Женитьба на английской королеве

 

Не зная, что всё это происходит во сне, Калям рассказывает Наргиз, не подозревая, что она уже  давно хозяйкой разгуливает по лабиринтам его подсознания и отлично потому помнит и знает, как английская королева вдруг решила выйти замуж за... Каляма!

- А разница в летах? – Наргиз вредничает. – К тому же у неё есть муж!

- С чего взяла? - удивляется Калям, что всезнающая Наргиз о том не ведает. - Молодая и не замужем была тогда!..

Так слушай: я прибыл в Лондон, и страшно удивлён, никто меня не встречает.

Всё-таки я приглашён как жених королевы, она сама меня выбрала, и я воспринял это совершенно естественно, будто всю жизнь готовился к бракосочетанию с ней.

Еду в общежитие, где я жил, когда стажировался на Би-Би-Си, а там шум, волнение, думаю: собрались меня встретить, а на меня никто и не смотрит, это демонстрация протеста, вот-вот пойдут громить витрины, люди с плакатами вдоль улицы стоят: Долой чужака! Но что чужак – это я, проходящий мимо них, - не знают.

Я оказываюсь на Трафальгарской площади, полно народу,  и там узнаю, что королеве, оказывается, нашли из своих англичан мужа.

Смотрю, а на широком экране, занята вся стена Национальной галереи, уже показывается церемония скрепления брака!

Я всеми забыт!

Стою возмущенный, а муж на коленях целует подол платья королевы, точно это край государственного флага, я бы, думаю, не сообразил, а потом что-то изысканно и гладко говорит, все в восторге, аплодисменты, и завершает речь с глупой напыщенностью… - нет, что ты, убеждает Наргиз, я не придираюсь, никакой ревности, сама послушай и согласишься со мной!

- И да усвоят все, - говорит жених, - что эта моя клятвенная верность королеве есть мой личный великий вклад в мировой прогресс и в дело освобождения... - явно имея в виду меня-неудачника, -  тюркских (?) народов, - произносит под радостные визги собравшихся на площади.

Обидно, с тоской думаю, что придётся возвращаться домой... Но тут же с ужасом вспоминаю:  ведь в кармане ни гроша! как же я вернусь обратно?

В панике обращаюсь к тому,  другому, вот, мол, что приключилось, меня пригласили... Да, да, кивают, соглашаются, но тотчас тихо отходят от меня.

Тут и гвардейцы стоят, королевская стража,  все высокие, и главный среди них в каске фигурной, сжалившись, очевидно, надо мной, идёт на дерзкий шаг: снимает с головы каску, - так рисковать! думаю, уволят ведь! и начинает собирать для меня деньги на дорогу.

Вскоре вручает какую-то сумму, не знаю, мало это или много? хватит ли на билет? Но тут шальная мысль: такой момент! когда ещё тут буду? пожить бы здесь денёк-другой!.. а вдруг там, гляди, передумают, что-нибудь предложат?!

Остался, поместили временно в жуткой квартире, узкая короткая тахта, соседи спят штабелями, стены застекленные, и всё на виду, дверь в туалет из комнаты тоже прозрачная.

Состояние тревоги охватило меня: деньги на исходе, вернуться не смогу, да и пустят ли обратно несостоявшегося супруга королевы?

Вроде невозвращенец я!

Сосед по койке, узнаю, что из земляков, тюрок, крупный мужчина, то ли швейцар при ресторане, то ли на подхвате в пожарной команде. Обещает мне помочь... А я думаю с надеждой, может, сон снится?!

Бью себя по башке, раз-два-три... – нет, явь!..

Уснул, а как проснулся… - не верится мне, что я уже дома, здесь у себя, - такое испытываю блаженство!..

... Наргиз ему: - Ты как хочешь, продолжай наслаждаться тут, морочь всем головы своими снами, а я уеду! - И тут же, явно с целью меня припугнуть, говорит: - Про убийство не забывай, помни всегда!

- Ты о Зии? – спрашиваю.

- Зия – это давнее-давнее, а я о новом, которое у всех на устах.

- Где? Кто? Может, имеешь в виду мониторщика?

- Это тоже старо!

- Хочешь сказать, что... – Наргиз не дала договорить, заявила вдруг такое, что я опешил:

Но на похороны твои, не волнуйся, я непременно приеду!

Калям снова проснулся, но на сей раз, кажется, окончательно.

И первое, что пришло ему тотчас на ум, что видеть во сне умершего, где-то об этом недавно читал, – к перемене погоды.

Но ведь все как-будто живы-здоровы, никаких убиенных!.. Да и погода, кажется, не собирается меняться: такая же, как и вчера, жара – ни ветерка, ни дуновенья.

 

 

 Обрезание

 

- Ай-яй-яй!.. – с укором ему изумлённая врачиха на освидетельствовании призывников, и Калям тут, все голыми выстроились перед нею. – Такой уже взрослый, можно сказать, мужчина в соку, а ещё не обрезан!.. Какой позор! А девушки?! Какая согласится?

            - Как не обрезан? – возмутился Калям, но глянул вниз и глазам своим не поверил – а ведь врачиха права!..

- Ну и что? – тут же с вызовом, а та в ответ, делая вид, что не слушает, берёт в руки головку, пальцами больно её прижимая, и смотрит ему в глаза:

- Такого красавца, – говорит властно, -  взаперти прячешь!.. Но мы в момент это поправим! – И по-деловому:-  Хирурги приведут тебя в должное состояние!

            И тут же появляется врач-мужчина в белом халате, больше похожий на мясника, какое там – прямо палач.  

- Ведь придёт время, - говорит она, продолжая крепко держать головку в мягких пальцах, - и ты захочешь жениться, ведь так? А что скажешь жене? - Калям стоит в напряжении, боясь шелохнуться. - Даже я, тюрчанка, будь твоей женой, сбежала б в первую брачную ночь, - тут она слегка отпустила, в мечтах куда-то улетела, но спохватилась и снова захватила головку. - Еврейка, на которой у нас всегда было модно жениться, тоже не захочет, чтобы хоть кончиком прикоснулся к ней... Хотя нет, она заставит тебя, если полюбит! А так выбор твой ограничен, придётся на хохлушке жениться!.. Я этого, как патриотка, допустить никак не могу, чтобы народ наш потерял такого молодца, столько вокруг красавиц незамужних!..

И, почувствовав, видимо, что головка вот-вот начнёт ей повиноваться, быстро, как показалось, с сожалением, отвела руку от Каляма.

И тотчас же, чуть ли не насильно, схватили его и уже ведут:

- Тебе же на пользу, чудак!

А в соседней комнате – Сиявуш.

Обрадовался Калям: - Вот он и подтвердит!

- Ну да, и подтвердил, - удивила его врачиха, - только не то, что ты говоришь, а то, что мы сами увидели!

- Но ведь свидетель!

- Вот именно: свидетель того, что так и не успели совершить с тобой, потому нас попросил.

- Как так?.. Скажи им, Сиявуш, ведь ты сам говорил, как на восьмой день моего рождения… - врачиха в недоумении перебила:

- Ты что, еврей?!

- Чистокровный тюрок! – возразил Калям, смотрит вопрошающе на Сиявуша. И тот к удивлению Каляма развёл руками: - Увы, это так!

- Но ведь…- Калям не знает, как понять: он что – еврей?

- Не ты ли мне рассказывал, как отцу моему говорил, что истинное у евреев, даже Иисусу на восьмой день обрезание сделали? А у нас, дескать, хаос, когда кому вздумается, нет понимания, как у евреев, что лишь после обрезания имя младенцу даётся!

- Вот и ответил отец, что уже назвал тебя Калямом. Если не веришь, спроси у него сам, - и протягивает Каляму мобильник, - можешь позвонить и удостовериться, номер зафиксирован на Шарафа!

- Это возможно? Могу поговорить с отцом?!

- Ну да, чего удивляешься?

Калям почувствовал, что готов на всё, лишь бы услышать голос живого отца, чей облик уже смутен, постепенно стирается из памяти, но и боязно взять протянутый ему Сиявушем телефон: а вдруг уловка?

Не успел дотянуться, как его сажают, надавив на плечи, на стол с высоким сидением, один из санитаров, он в синем халате, крепко держит, а другой, он в белом, это хирург, подходит к Каляму, в руке не скальпель, а  обыкновенный кухонный нож с деревянной рукояткой:

- Ну-с, где тут что резать!

- Да вы что, с ума сошли? – и быстро: - Нет, постойте, - говорит Калям как можно примирительно, - дайте прежде с отцом родным поговорить!

- А что? Разве бывает не родной?.. – Съязвила медсестра.

Хирург не скрывает нетерпения:

- Ведь только что ты говорил с ним! Забыл, что тебе сказал? Голос его был отчётлив, все слышали:  «Восьмой день и прочее, сказал он, выдумки твоей мамы!»

Смотрит вокруг, чтобы вырваться, Сиявуш исчез, Калям тщится удрать, тут третий к ним, тоже из санитаров, на подмогу:

- И не заметишь, как свершится!..

Схватили за руки, как маленького, прижали и полоснули ножом со всего размаху – РРРаз!

 

Калям проснулся от боли: прижал ногой  к  краю кровати  свой калям, именно это слово возникло в голове и рассмешило: сон как рукой сняло!..

Впрочем, не он придумал такое уподобление: первой назвала соседка, красивая и очень подвижная, чем и волновала Каляма, у которого усики тогда только-только пробивались.

Она жила в дальнем конце их коридора в старом доме, дружила с матерью, и, глядя однажды на убегающий в темноту её развевающийся шелковый халат, который, казалось, иногда вспыхивает и светится, придумал ей название Бомба.

 

 

Крепкий калям, или Бомба

 

Красавица в конце коридора, почти мамина ровесница, слышал как-то их разговор, мол, одногодки с тобой, а ты – как девочка, а та ей, от слов жарко, что-то про ухажёров, которые перевелись.

Выручают друг друга: то лука нет, то перца…

- Эсма, спички кончились!

- А я думала, ты взглядом зажигаешь!.. - Обе хохочут.

И бежит Калям, вчерашний дитя, ныне – подросток, с коробком к ней.

- Ах, какой паинька!..

От сюсюканья вдруг покоробило, хотел надерзить, но остатки детского послушания не позволили.

Неприятная сладость растекалась по всему телу, хоть иди мойся, и не отделаться от дурманящего запаха ее – манил, притягивал.

Будто нарочно мама велела срочно идти за солью.

- Ты проходи, я сейчас, - в ярком халате с пышными розами – так это от них – пьянящий аромат, голова кругом, а тут, как зашёл к ней… - и хохочет она, и щебечет, ощупывает всего его, так повернёт, эдак, точно любуется, обнимет и отпустит, как время бежит, то сзади подойдет, то спереди, и что-то по нему бегает такое, от чего не увернуться, возмужал-то как!.. по плечам прошлась, спине, груди, руки скользнули вниз, вниз, Калям, точно прилип ботинками к полу.

- Ой, - вдруг заволновалась, но странно так, тихо, завораживающе заохала, - какой у тебя крепкий калям! – И притихла. И не поймешь, тронула или нет, или только так назвала, вроде и не к нему обратилась.

Не успел сообразить, что и как это случилось, ловко вдруг изогнулась, подставилась к нему огромной прохладной белой попой, не очухаться никак, а уже взяла его это, звонкий такой, или она так хохочет, да нет визжит прямо, и… Ой, ой, застонала, как хорошо!

Что-то горячее, мокрое, весь излился, противно, выскочил и – выстрелом на улицу.

- Эй, а где соль? – вдогонку мама.

- Несу, несу, - всё тем же звонким, задорным голосом та к ней с пачкой, - не приставай, оставь его в покое. - И вдруг матери: - Щепоточку брось через плечо, чтоб не поссорились, - а потом тихо: - Да нет, нас соль с тобой не разведет… - Мать посмотрела на нее внимательно и – на кухню: пора было суп солить, а Бомба ей вдогонку: -  Сына мясом кормить пора, мужик как-никак!

Из-за этой  Бомбы, кажется, и уехал Калям учиться: уж больно приставала, и ощущение, будто кого-то предаёт, но шёл и шёл к ней, иногда и не раз в день, точно участвуя в дурной тайне. От себя как убежишь?

- Как? Ты приехала в Питер?!

Ушам не верит: голос Бомбы!

Быстро сбежал вниз, чтобы впустили, сестра приехала, кулёк вахтёрше, восточные сладости торжественно ей вручает, та в ответ:

- Можете тут заночевать!

Такое вдруг нетерпение, свалились на кровать и сразу вошёл, казалось, всё в ней ему уже известно, ведомо, но очень быстро, даже полминуты не дотянул, ты подожди, говорит,  будет ещё, я очень хочу, но никак не получалось, какое-то волшебство в её пальцах, стал налитым, прямо сладкое яблочко – она ему, так бы и откусила!..

На сей раз долго и ненасытно, и так, и эдак, крути и выворачивай всю, звала и поддавалась его зову, ноги выше голов, и губы поймать хочется, запрятались в какой причудливой позе. Для Бомбы в новость, что он ей активность не даёт, как бывало прежде,  проявить, но и пассивность её тоже будто в тягость, и, стремясь угодить, шепчет:

- А туда не хочешь попробовать?

Сразу понял куда.

- Нет, туда не хочу.

Уловила его недовольство, зря предложила, и ластится к нему, выказывая рабскую покорность:

- С тобой я везде хочу. – Вдруг застонала.

- И не вздумай!..с угрозой в голосе, но она уже в азарте:

- Чует душа, будет ой как сладко! Нет? А если я очень хочу?

Промолчал, расстроился: куда ещё захочет?

А она, как в самый первый раз, так устроила, что он уже там, куда очень не хотелось, своего сумела-таки добиться!.. Вдруг так полилось, что на сей не она, как в первый раз, а он громко застонал… - проснулся, растерянно, виновато оглянулся: никого дома нет!.. Не вспомнит, чтобы вот так у него в действительности было, предательский сон… - надо тащить простыню в ванную, смыть! Зло взяло на Бомбу, но она-то тут при чём? Твои страсти позвали её!..

Давно не виделись – переселил-таки Исмихан её из старого их дома, говорит, это у него пиар, что довольна: хоть мала, зато отдельная квартира, вчера мать о ней заметила, показалось, со смыслом, что, дескать, времени не подвластна, такая же горячая, в гости нас звала,  про тебя спрашивала, интересовалась, не женился ли?

- И как ты ответила?

- Сказала, что есть. Или что-то не так?

Наргиз уже появилась на горизонте, но и сам пока не знает – женат или холост?

Весь текущий день Калям вспоминал сон, будто случилось на самом деле, она снова – чувства подростковой поры! – обманула, втянув во что-то недостойное, увидит если – непременно расскажет, не поделишься ведь ни с кем другим!..

Ещё чего доброго решит, что он намекает на продолжение!

Почему бы и нет?.. –

 

 

Виртуальный муж

 

Ходить по тротуару, выложенному мраморными плитами, было очень скользко, спасали в движении – никак не отвяжется от навязчивой фразы: к светлому будущему,натыканные на каждом повороте-перекрёстке большие и малые памятники и бюстики Над-Над’у, тоже мраморные, но почему-то не скользят, можно было, чтобы не упасть и удержаться, ухватиться за их руки-ноги, брюки-пиджак, за нос-уши, да боязно: а если укусит?

Калям выкрал перед летучкой минутку, когда Сиявуш был один:

- Во сне тебя видел, никак не мог до тебя добраться.

- Скользко было?

- Откуда знаешь?

- Я ведь тоже там был… Купили мрамор за гроши, потому что искусственный, а продали по цене настоящего… Ладно, скажи, что надо.

- Не кажется ли странным, что нет никаких откликов на мои сны?

- Так уж и нет!

- Ну да, был один, стилистический, по части логики во сне с космонавтом.

- И второй был! Дочь, оказывается, у тебя, скрывал, а она высветила: Калям-кызы! Спешит разом отцовские сны прочесть. Или под чадрой псевдонима любовницу прячешь?

Даже приснилась, так сладко было!..  

– Это что же, - с упрямством бычка гнёт своё Калям, - страх? Осторожность? Как бы чего не вышло? А что до тра-та-та портретов, - висят в кабинете над головой Сиявуша, тот играет по правилам, - то неужто не видят, что о них думают?

- Так ведь во сне!..

- Разве наша реаль не виртуаль? Или начхать? Поверили в грядущий апокалипсис?

- Знаю предсказателя, - и добавил на тюркском: lotunun biridir![1] Как-то вышибить гонорар явился за крохотульку, хотя знаю, прогнозы его хорошо оплачиваются верхами, дескать, 21 декабря 2012 года земля распадётся на куски!.. А ты что-нибудь хлесткое принёс?

- Приснится, тогда и принесу.

- … Хочу, - говорит шеф на летучке, - представить новую  сотрудницу, - показывает  на девицу в ярко-чёрном, как угль, платье, - нет, не волнуйтесь, ни на чьё место не претендует, но никто не попадись ей на язык, ужалит,  хотя имя нежное,  Наргиз!

Калям вдруг, сорвалось с языка: - Так жену мою зовут!

- Как? – удивился Сиявуш. – Ты разве женат? – Друг семьи, а  слышит впервые,  Эсма тоже хороша, молчит!

- Приснилась жена, точь-в-точь как эта, какое совпадение!

- Ой, - захлопала в ладоши Наргиз, - хорошо что не наяву! 

- А чем Калям плох? – заступился Сиявуш, родного  человека обидели.

- Зачем мне виртуальный муж? – так и закрепилось за ним на какое-то время.  

Задели слова, хотя  привлекла строгостью одежды и модным цветом, придающим хрупкому её виду прямоту, решительность. Казалось, олицетворяет надёжность,  надо попробовать приручить, ну да, все девицы при виде тебя тотчас сдаются! такие ломаться любят,  недотроги.

Калям собрался с духом, тут вся родня,  и мама,  кто-то из родственников из Крепости, кажется, мамина троюродная сестра, иногда приходит сплетнями поделиться, кто с кем повздорил, как разрушают дома, собираются их тоже выселить, династия готовится обосноваться там одним, Тауэр или Виндзор, так сказать, и Сиявуш  тут, и Бомба, с которой недавно было, и торжественно заявляет, что  собирается, - понимая, что наносит обиду Бомбе, ни за что не простит ему такую измену, - жениться!

Заохали все, на лице мамы удивление, Бомба вдруг стала красная, и Калям – вырвалось - тут же называет первое попавшееся имя: Наргиз.

А вот и она!

За  спиной Каляма молча стоит, он и не знал, одета в чёрное, и не поймешь, то ли по моде, то ли кого похоронила, осунувшееся не то  от страха, не то  от волнения  бледное лицо, и тихо, скромно  выходит в коридор, будто  опозналась дверью или чтобы не мешать им обсуждать новость, вдруг Бомба выскакивает за  нею, вскоре слышатся  истошные крики, родственница мигом выбегает им вослед и тут же возвращается, лицо в пятнах, выпаливает:

- Бомба убила Наргиз!

Калям тотчас выбегает, успев подумать: откуда знает, что так зовёт Назлы?!  видит бездыханно лежащую любимую, лицо залито кровью, платье разорвано, белое тело видно, но дышит, Бомба поодаль довольно улыбается, Калям внезапно хватает её за  голову и  об стенку, а ей хоть бы что:  голова, точно чугунная, только рука его болит, и вредно смотрит, за то, думает, что не захотел  испробовать  новый секс!..

Но ведь добилась своего!

Становится  перед Наргиз на колени, обнимает, прижимая крепко к груди, целует в губы, чувствуя их шевеление, они уже тёплые, испытывает блаженство от прикосновения к её телу... - проснулся с чувством удовлетворения, но помнит, что во сне Сиявуш вдруг пригнулся к нему и шепнул на ухо с укором, мол,  я-то понимаю, что вовсе не из-за девицы переживаешь, а что нет обратной связи!.. – вот и подсказка озадачить  Сиявуша на летучке  про заговор молчания вокруг снов. 

И Сиявуш не без ехидства: пришло грозное письмо сверху, в суд подают за клевету, готовь, с хитрецой ему, веский ответ!

- Это же сны!

- А подрыв доверия?! Какие сны? Хотя бы тот, где о немощи и безволии президента!

- Нет у меня, - тотчас перебил Сиявуша, - такого сна! Не пришивай мне криминал! – И добавил: - Но и тебе придётся отвечать: не ты ли говорил, что не мне, мол, по своему возрасту такие сны видеть?

- А кому? Мне, что ли?

- Сам и ответил! Выходит, я проник в твоё подсознание!..

- Не ожидал, что ты такой же шарлатан, как прорицатель! Оба вы – как пара задних ног осла!.. – неожиданное  оскорбление разбудило Каляма, но при этом услышал вдогонку:

Не обижайся, это крылатая присказка тюркская!

 

- … Кстати, - сказал Калям Сиявушу после летучки, вдруг появилось у него желание, чтобы услышала Наргиз, - надо перевесить портреты в кабинете, пусть не отворачиваются друг от друга.

Впрочем, ни Калям, ни Сиявуш, а Наргиз и подавно, не знали, что буквально на днях вместо портретного тандема появится в продаже один сверхкабальный и очень-очень дорогой портрет, попробуй пожадничать и не купить (метафора), – двупрофильный!..

И на монетах отчеканится.

А пред тем состоится шумная презентация этого  двупрофильного бренда с хлопушками, фейерверками, салютом, пушечными выстрелами.

И лаем перепуганных собак.

 


Створки разверзшегося лба

 

Пиар-команда, она на особом жаловании у властей, есть даже чужестранный, из бывших бадкубинцев, образовав круг, пошла в национальном танце яллы  – семеро ушлых, а средь них женщина редкостной красоты, имя на французский манер – Жаннет, образовано от Джаннат, или Райская.

Калям дерзнул шагнуть к ним из толпы ротозеев и, вмиг разорвав крепкое сплетенье рук, вырвал женщину (не ожидал, что такая лёгкая, девочка-пушинка, а не дородная, как видится издали, и податлива… - не додумал в спешке уподобление, а на груди – маечка спортивная с серпом и молотом, сексуальное слияние мужского и женского) и, покрутив в ритме вальса, красивым жестом руки поместил в центре танцевального круга… - недавно по TeVe она предлагала  возродить, и вдруг совсем другая – с апломбом, кое-какие идеи прошлого, высококлассные, де,  мастера символических игр, люди привычны  и  клюнут).

Никак не оторвётся Калям от неё, так и притягивает к себе, а надо снова замкнуть цепочку, чтобы танец  продолжился, мужчины зло смотрят, точно любимую вещь отнял… а что дальше – выветрилось.

Двупрофильный бренд – её подсказка.

Пар отработан, но щёки надуть можно: возродить старый знак  с четырьмя профилями, выразив более тесное, нежели идейное, генетическое единство предшественника и преемника, вроде Стюартов, Бурбонов, Гогенцоллернов, Чернобаранных-Белобаранных, а ближе к нам Романовы.

Тюркиды?

Не благозвучно!

А пока –скромная  двупрофильность: всюду, мол,  в бывшей  империи мечта о такого рода двупрофильности, да  невезуха: дефицитна мужское потомство, всё время рождаются девочки, мы, заметила, молодое государство,  нам важен идейно-генный синтез! 

Первый – тонкое новолуние, надо успеть, пока не ссохся клей, покрыть его,  вот-вот начнётся презентация, профилем второго – это полная луна.

Слышала однажды Жаннет  чутким ухом, как втолковывал  отец отпрыску, долго тот упрямился, хочу,  де, пожить в своё удовольствие. 

Сначала был резок:

- С бабами шляться? Продувать в казино мои миллионы?!

Но гнев  плохой  помощник:  

- Не ты, так кто? Квадратный? Дорвётся до власти – сгноит весь род! Длинношеий? В обещаниях будит в толпе низменные чувства!  Или Круглоголовый? Он тут же напросится, болтун и демагог, так спокойней, – в золотую клетку чуждой нам империи!

Уговорил.

И стало со временем в охотку.

Возникла Жаннет-ханум в шёлковом одеянии, толпа задвигалась, люди рвутся поближе лицезреть вдову нации, а заодно прочесть фразы,  тотально  очищающие историческую память, вышиты  серебряными нитями на платье, красят  ровные холмы, стыдливо их касаясь, и уходят, нежно обвив ладную женскую фигуры, на широкие просторы:

- Подлинная история тюрков (очевидно, тех, кто остался  тут, а не ушёл с турками дальше)  началась при нас и связана с именем и делами Над-Над’а, достойно  продолжается… - по талии фраза ушла за спину, и снова возникла спереди: - Не было у тюрков за последние полтыщи лет фигур  более величественных, чем Над-Над и (на сей раз слово уместилось) Башкан!..

Слипшиеся профили  боковым зрением левого зрачка  пристально зырят отныне с натыканных повсюду шестов, рекламных щитов  на подземных переходах,  с полотнищ, жёстко развёрнутых над улицами, и грозно стучат на ветру.                   

А в праздники, коих набралось немало, - Солидарности, Флага трёхцветного, Жертвоприношений и так далее, над городом повисает рыбьеконтурный и большепузый аэростат,  поддерживая  треугольным канатом свисающую двупрофильность  и побуждая, никак не отвертеться, точь-в-точь  как в преферансе, когда объявлен мизер, к кабальному (подсказка компьютера – кабельный, а ниже, сменив буковку, – кобельный)  участию.

И вдруг на презентации, такие шутки подсознания, Калям всего лишь на миг вздремнул, точно вчерашняя усталость с танцами измотала:

Раскрылись створки гладкого, нежного лба Жаннет, обезобразив лик, и… электронно-бегающая лента! Новостные фразы?! Нет, не похоже!.. Калям, избранный в жюри по оценке лозунгов, близко подошёл с блокнотом в руке  к трибуне:

Первый – наше вчера, позавчера и ежечасное сегодня, второй – наше сегодня, наше завтра (слабо: прямолинейно и механистично).

Первый – солнце, освещающее день, а второй – освещаемая лучами солнца луна (всё бы хорошо, но как вылезти из женского рода, имея в виду, что тот вовсе не женщина, а самый что ни на есть блистательный  мужчина: тюркский язык позволяет, а великий русский – нет?), красящая небо, усеянное звёздами (что-то длинное и неудобоваримое).

Первый – отец нации, второй – сын народа! (чистая пятёрка).

А вот:  Взошли на высочайший пик, что никому ещё не удавалось (?).

Стали легендой при жизни (спад накала).

Обладают всем набором (коряво) личных качеств.

Блистательная звезда в Ха-ХаПервом веке (может, второй приз?).

Историческая личность планетарного масштаба (патока!).

Человек безупречной нравственности, высокой культуры и глубокого интеллекта (тянет на приз, хотя по сути… - но тем более!).

Активный игрок – это точно, но, международных оказывается,  отношений!

Двупрофильность за спиной вдруг тоже оживилась: полумесяц, грозный и суровый, ибо, похожий на секиру,  карающ и казнящ, стал насмешливым, издевается будто, а это –показатель превосходства.

А полная луна часто-часто заморгала густыми ресницами, глаза зачесались, такое с ним часто беспричинно случается, а рук  нет, чтобы пальцами почесать, – жанр не позволяет.

Запись вдруг ускорилась, строки какие-то, похожие на стихи:

Погаси огонь любви, в сердце полыхающий!

Воротись! Где силы взять, чтоб пережить разлуку?

Лишь с тобой… - И тут над готовой Каляма вдруг  кто-то крикнул:

- Закройте немедленно ставни! – тотчас пробудился от дрёмы.

- Как? Ты в жюри? – удивляется Сиявуш, кому Калям принёс во сне свой сон. - Ничего не понимаю, за что тебя так любят наверху?

- Любят?!

- Разве нет? То ты в свите, то тебе тайно гонорар, а тут – член жюри!.. И ты посмел первые призы присудить, презирая раболепствующих, именно рабам?!

- Такая задумка: обозначить степень нашего с тобой падения!

- Сон - мерило?

- А что? Нельзя?

- А не подумал, что можешь перехитрить самого себя?

 

 

Яитаркомед

 

- А что это такое?

- Демократия, но  наоборот.

Не представлял себе Калям, что Сиявуш, всегда понимающий его с полуслова, вдруг проявит эдакое тугодумие: смотрит на него, ну прямо как… непонимающими глазами, решил придти ему на выручку:

- А ты попробуй прочитать это слово не слева направо, а наоборот.

- Ну и что? Вот если бы… - Сиявуш стал вслух размышлять, даже в какой-то момент Каляму показалось, что шутит:

            - Допустим, казак, он в разные стороны читается как казак, который, кстати, дед  любил часто рассказывать, однажды даже пошёл шашкой на него, дворянина!

- При чём тут твой казак?

- Или шалаш? – И мечтательно: Эх, посидеть бы, как Ленин в шалаше. В твоём духе: С милым рай в шалаше.

- Уже тепло! Но я имею в виду другое!

- Говорим, это мы любим, трепаться: честность, народ, свобода, а имеем в виду быдло,  авторитаризм, коррупция, так?

- Эк, куда тебя занесло!.. Да, ты прав, согласен!.. Но было тепло, а тут сразу похолодало! Я говорю о способности левши, который умеет не только выводить слова зеркально, но и прочитывать их, даже слышать.

- Нашел, чем гордиться! Я что, забыл, как ты погорел на этом?

- Ну, да, однажды в первом классе из-за этого моего умения явился в школу под видом брата мамы выручать меня!

Калям учился в русской школе, называлась (нынче тоже) еврейской, и  послал девочке, сидевшей с ним за одной партой, очень нравилась ему, особенно имя и фамилия, Элла Красавченко, записку,  выведя  буквы справа налево, но  любимая не смогла постичь его чувства, читая  юлбюл ябет я,  звучало даже как ругательство! Зато папа просёк: Я тебя люблю.

Скандал, трамтарарам, слёзы  его  ненаглядной  невесты, гневный разлёт её тонких косичек, фасонистое фырканье… Кончилось их сидение рядышком, но влюбчивая натура Каляма не долго горевала – избрала новый объект: Мадлена Карапетянц: хрупкое тельце её казалось вазочкой из тонкого стекла, вскоре и она разонравилась, хотя и поощряла его (пока!) словесные игры, и выбор его пал... – но о том в каком-то его сне что-то такое нежданное явилось!

А сны его – ребусы да кроссворды. 

Приснилось Каляму, что опаздывает на работу, выскочил – нет, как обычно на углу, ни таксиста, ни частной машины.  Вдруг тип к нему, вытянул руки, точно руль держит:

- Сидас!

И тут же  сходу Калям машинально ответил: - Куда?- удивившись, что тот знает про его умение читать и слышать зеркально: Садись!

- Пелсо?

- Нет, я не ослеп! А ты только так умеешь говорить? Звучит как татский или, - решил ответить в его же духе, - йикснямра.

- Вот именно, как армянский!.. Ен шидив унишам?!.

- Отстань, никакой твоей  машины  я не вижу.

Вместо ответа тот вдруг выхватил из-за пазухи…пистолет! игрушечный, очевидно, но и сомнение:  а вдруг?!

- Сидас  тяровог ебет!

Ну, раз пошли угрозы, да ещё матерится!..

И Калям… - побежал  за таксистом.

- Рофотевс! – остановился: красный светофор, законопослушный.

Короче, добежал с ним Калям до работы, выскочил из машины, явственно услышав, как хлопнула дверца,           и… - А титалп, кричит ему тот, отк тедуб?!

Ну и наглец: платить, дескать, кто будет?..

Но некогда: взбежал на третий этаж, запыхался, до чего ж, думает, сообразительный народ пошёл! А что? Неплохой вид заработка, особенно если не на что жить!..

И – к шефу в кабинет, показаться ему, а тот, как и вчера, точно время остановилось, смотрит на него удивлённо:

- Что-то случилось? – спросил, вытирая потную шею.

-Полюбуйся! – суёт Каляму мобильник. – Только что сверху прислали! Мол, ваш сотрудник новый вид спорта учудил!

- Не спорта, а езды!

- Вот-вот! Анекдот заодно родил!..

- Голь на выдумки хитра! Кстати, у нас к тому же объявился, это к вчерашнему нашему разговору… - Вдруг лицо Сиявуша просияло, красками масляными расписанное, глаза заблистали, соскочил с кресла: на пороге… Это же Башкан! Любит иногда нагрянуть, всполошить!

- Какая радость! Что Вас подвигло пожаловать к нам?! А это, - на Каляма виновато показывает, - наш сотрудник, забавляется в газете снами!..

Калям, мельком глянув на вошедшего, наглое лицо, возмутился подобострастию шефа, чего он так распаляется?! А гость вдруг властно, не удивляясь раболепию собеседника, перебивает его, тыча пальцем в Каляма:

- Юанз оге, лидерепо янем!

            Сиявуш бросил тревожный взгляд на Каляма, спасай, мол, что за речь такая у Башкана?!

- Извините, говорит, господин Башкан… - И тут Калям врубился: это же таксист его! деньги пришёл востребовать!

- О чём ты, шеф? Какой такой Башкан?! Не видишь, графоман! К тому же, - покрутил у виска, - чокнутый, чего с ним разговаривать?

Вдруг тот без вывертов: - Сам ты спятил! - выхватывает пистолет. - Гони за проезд, не то я… - Оказывается, настоящий, не пугало: такой грохот, что и мёртвого разбудит!..

Часы прогремели!.. Проснулся.

Препоганое настроение – пакость будто какую совершил.

И с чего-то жадность обуяла: не расплатился!..

Не поправишь уже – нет обратной дороги в сон.

Выскочил в надежде, а вдруг и впрямь стоит на углу, вспомнил, как тот сразу после светофора сказал ему: Ыт йывреп, отк янем ляноп! – Ты  первый, кто понял меня!

На углу ни частной машины, ни таксиста.

 

 

Птичьи гены

 

Рослая деваха с широкими плечами, лицо Жаннет той поры, когда ещё не стала вдовой нации, а плоть – нынешняя, много лишнего на ней для придирчивого модельера, но зато фигура привлекательна для восточного мужчины, руки сами притягиваются, и на щеках нарисовано сердце со стрелкой от губ до макушки уха; в подбор к ней – четверо  дюжих парней, какие-то не наши, чужестранные, идут  строем, точно движущийся забор, нацелены на Каляма, и на расстоянии видны на их чистых высоких лбах кривые линии зелёнки.

Калям быстро повернул на другую улицу, попал в глухой тупик, вернулся, но выскочить не успел: парни, как шлагбаум на пути.

Жаннет уже не было с ними…

Он даже уловил тот давний запах, когда парни из охраны шли на него стеной, то ли наяву было, то ли приснилось, тесня к ограде и зловонно дыша, особую жвачку придумали фармакологи, ароматизирует собственную полость, выдавая вовне нестерпимую отраву, запах чёрными крапинками въедается в ноздри – муть долго не проходит.

Вытащили Каляма на площадь: как посмел вплотную к Над-Наду приблизиться?  Но когда это было, первое возвращение Того из больницы?

Сошёл на ковровую дорожку с собственного самолёта, а за ним в чёрных очках хрупкая, юная Жаннет, его секретарь, молодила его в глазах народа. 

Калям был счастлив, что удалось прорваться к кумиру.

Действовал при этом решительно, а секрет, как на всех здешних уровнях  с самого-самого верху, был банален и прост: через-через-через + зелён$$енькие.

Тот кинул на охрану колкий взгляд: вдруг диверсия?!

Люди восторженно махали бумажными флажками, а он в их шелесте слышал ропот и недовольство, никому не верить! огорчены, что явился живым?!

Тошно от слащавых взглядов свиты, их бы всех, отъевших животы, коварны и вероломны, предадут и продадут, уложить, придавив пузами об горячий асфальт, расплавить жир на их брюхах!..

Повторив вопрос худого, как тростинка, журналиста с квадратными пышными усами, Калям тогда моде следовал, мол, Как Ваше здоровье? Это что же, ирония?! надышались воздухом свободы в разгульные годы хаоса, или подкуплен оппозицией?!  И бросил по-народному грубо, вспыльчивость управлялась рацио, но убеждён, что понравится публике, знает её повадки:

Məni istəməyənlərinbağrı çatlasın! Пусть, дескать, треснет нутро завистников!

Не успел оглянуться Калям, как парни поволокли его, втащив на главную площадь, тут же увидел – стоят на балконе дворца Жаннет, справа и слева  Над-Над и Башкан, показательная взбучка – бить будут!..

Но парни вдруг легко подняли его на руки, тянутся выше и выше, чувствует, что не в меру высокие, глянул – на ходулях, вот-вот  сбросят, разобьётся вдребезги!..

Будь что будет: с усилием оторвался, уже летит!

Фигуры внизу – как маленькие точечки на балконе,  сдунешь –  исчезнут.

Игрушкой терялась Девичья башня средь натыканных домов-уродцев. 

Вспомнил: успеть на митинг!.. Вот и удивит всех, тщеславие, чтоб похвалили?

Летит!

А тут свисток полицейского, на миг утратил умение, знает, что у стража порядка в кобуре не завтрак, как раньше бывало, когда тишь да благодать, а настоящая пукалка, так что... - вспомнил популярное: свободным соколом был, пал на землю, охотником  подстреленный.

Подстрелят, если артачиться начнёт, чтобы жалеть потом: поди, узнай теперь, как летать удавалось, никто другой не может, а с ним и секрет утратится!

Выровнял равновесие, взлетать легко, а садиться трудно, - упал на цветочную клумбу носом об лепесток тюльпана, защекотало, быстро поднялся, бежит, стряхивая с брюк    землю, чтобы скрыться от погони, затеряться в толпе на площади, а люди – ведь видели, что летел! внимания на него не обращают, все устремлены на искусственно сооружённую сцену, не митинг вовсе, а поэты стихи читать будут, среди них и Народный!..

Неотрывно, затаив дыхание, смотрят на сцену, затаив дыхание, а там… голые стоят  поэты! в чём мать родила!

Калям смотрит по сторонам, удивляясь, как так разрешили? Где Башкан?! А он на балконе – один стоит, сонно, устало поводит вокруг глазами, ни проблеска мысли, глядел на сцену и слушал, будто ему одному предназначено.

Народный поэт, вскинув в приветствии руку, не обращая внимания, что голый, всё-всё наружу, выстрелил вдруг … нет-нет, какие пули?! – словом! строкой! звучной рифмой! в стоящего на балконе Башкана:  

О ты!..

И ухитрился воспеть и райский край, дабы непременно услышалось  слово  Жаннет-Джаннат, то бишь Райская, и непременно вставить двупрофильные имена в популярную строку:

«Можно ли сердце с душой разлучить?» где вместо сердца вставлен Башкан, а вместо душиНад-Над. 

- Украл у другого поэта! Плагиат! - кричит Калям. - Он же наш знаменосец!

            Но крик тонет в бурных восторгах толпы, кто-то на него наваливается:

Не дают сказать!

Тащат его – глянул: полицейский! вспомнил, он же летал, а тот за ним охотился, стал сопротивляться, вырывается… - проснулся: с подушкой воевал, была мятая-перемятая!

Рассказывает Сиявушу, а рядом – верстальщик, ушлый такой, замечает:

- Да, старик, это у тебя, - соглашается, - божий дар, полететь вдоль моря до первого свистка!

Шутку подхватывает Сиявуш:

- Полеты во сне, – говорит, - это в тебе, дорогой Калям, твои птичьи гены встрепенулись, плям-плям!

- А голые поэты? – обиженно спрашивает Калям.

- Чего тут гадать? Разве кого у нас чем удивишь?.. Ладно, - верстальщику, - срочно ставь в номер!

 

 

По совету йогов

 

Тащит Калям на тачке серые кирпичи, с какими-то письменами, не то слова, не то отдельные буквы на них написаны для ясночтения красной краской.

Одна из букв, вроде О, была нарисована в виде сердечка, вспомнил о собственной душе, невесть где теперь блуждает, во сне ведь покидает тело, исторгнул с выдохом, только что разгрузив очередную тачку: Вот и понаблюдай, – говорит душе, - как я тут мучаюсь без тебя!

Будто чем может помочь.

Лишь сам, один, и чем дальше, тем невыносимей брать в руки тяжёлые, будто сырые, кирпичи.

Выкладывает, такое общенациональное движение, разнарядка во все учреждения, добровольная мобилизация: каждый здоровый мужчина призван потрудиться по возведению забора вокруг любого пустующего участка, а на нем памятник поставят, ясно кому, мания такая, но  сначала забор, потом фигуру воткнут в землю, и ни одного чтоб свободного пространства ни тут, ни там, повсюду на планете!

Укладывать кирпичи надо так, чтобы сложились фразы, а пока лишь абракадабра, никак не выкладываются слова, уразумел: буквы наши, а слова – из чужого языка, то ли грузинского, то ли армянского.

Ну да, вспомнил, как однажды во сне изучал их, армян, или айков, язык, и с самого начала смущало, но более расстраивало, точно он нарочно глумится, что в языке множество вор, означающее что, и что слово  господа  произносится как  паронайик, хотя в глубинах души восторгался, что язык так точно уловил состояние современного мира. Никак не мог и освоить звук, похожий на что-то среднее между Ы и Э, ыкал и экал, и два звука – ТЬ и Ц не получалось слить.

А что хотел во сне изучить армянский – не без  причины: хотел удивить девицу, она была серединка-наполовинку, папа тюрок (а он поначалу полагал, узнав, как его зовут – Данил, – что он еврей, потом решил, по его горделивой осанке, что тот курд, но нет, оказалось – истинный тюрок!), а мама армянка.

Девица, естественно, пыталась это не афишировать, даже с чего-то гордилась, что ей неведом ни один из родных языков, особенно настаивала, что не знает армянского, как эти презренные еразы, и они с Калямом говорили с нею на любимом для обоих английском, ну да – Офелия (а младшего брата зовут Гамлет). При этом, глядя на Каляма, так ему казалось, влюблёнными глазами, не спорила с ним, что тюркские мужчины схожи с армянскими женщинами: те и эти часто легко женятся и выходят замуж не за своих.

И все такого рода  пустые разговорчики в промежутке между главным, из-за чего и тянулись друг к другу, - долгими и неистовыми поцелуями, обнимались до хруста костей,  губы и руки блуждали и шарили в таких немыслимых пределах-просторах, что вот-вот главное случится прямо на скамейке, которую обжили, она уже села на его колени лицом к лицу, и никаких преград… - ну зачем он произнёс, неудачная шутка? вроде безобидные на языке её мамы хайир-майир, опешила она, знает: папа-мама!

Оттолкнула его со всей силой,  оказывается, произношение у него странное, вызывающее, и это – в самый желанный, можно сказать пиковый, момент, почти уже был там! чувствовал даже преградку, вот-вот поддастся, прорвёт, весь войдя мягко и гладко, а она давай вырываться, - напугал! не вовремя вспомнил про папу и маму, а она свое: а если узнают, что она уже проткнута!?

Нестерпимая в  страсти, она тотчас погасла, рассердилась, из-за чего? на него  разнялись,  обиделась, небось, подумал Калям, что он нарочно коверкает слова! А он бестолково заладил: - Афсус, афсус!.. мол, сожалеет, но и это прозвучало во вред, в духе долмово-шашлычно-песенной склоки, дескать, от нас, тюрок, вы всё наше заимствовали, хотя афсус тюрки и армяне, как известно, слямзили у арабов.

- Не арабов! У персов!– вскричала, точно сумасшедшая: ну, впрямь Офелия!..

Жаль расставаться с напряжением, она была в его руках!.. о местах  запретных, чтобы  войти, и речи быть не могло.

А может, побоялась, нелепая мысль пришла ему в голову, что он разочаруется, что она уже вовсе не девица, как прикидывается?

Какие глупости!

И снова невпопад, думая успокоить: это, мол, сейчас пустяки, даже очень просто делается!

- Что ты имеешь в виду? – насторожилась, укрепив его сомнение:

- Все вы теперь зашиваетесь, разве нет?

Ушла, исчезла, больше не встречались.

И, как в тот раз... – тяжесть на него такая навалилась, что стал чувствовать, как деревенеет тело.

Плечи прямые, как палки, руки чужие, надутые мускулистые руки не в силах что-либо удержать: в том ли порядке укладывает кирпичи? 

Тревога нагнеталась, не прочесть никак слова, хотя от усталости всякая охота пропала узнать, какая-нибудь очередная банальность с претензией на афоризм, вроде развешанных и натыканных повсюду плакатов:

Любить родину – это значит любить Родину!

Оглянулся по сторонам, оторопел: везде стена, справа и слева, спереди и сзади, поднял голову – далеко-далеко открытое небо… - никак не поймет, такие высокие стены, неужели он один их сложил?! ни выхода, ни входа, а он – внутри, да, поиздевался над памятниками, сам себе живому памятник поставил!..

Один кирпичик остался, дохленький такой, даже жалко его стало, глянул – четыре красные буковки на нём, чёткая заглавная Т, а остальные мелкие, смазанные, что за слово? Ткни?! Тут же боязливо поднёс к стене указательный палец, убеждённый, что проткнёт, - палец больно изогнулся!

Ткнул ещё! ещё! бежит от стены к стене, стёр кончик пальца до крови, не получается, плечом об стену, ногами, стал бить единственным кирпичом, а он пористый, крошится.

Кричит не то он, не то этот малыш-кирпич:

- Эй, кто там за стеной?!

Ни звука! Пот выступил на лбу, задыхается, дышать нечем, надо себя успокоить, раз над головой открытое небо!.. нет, не дотянуться до верха, возникла чертова западня:

- Эй!.. - вылезти наружу не получается.

От ужаса проснулся, но паническое состояние не проходит, как это оказался в каменном мешке?!

Рассказывает Сиявушу, заново переживая случившееся, а тот  машет рукой,  удивлённо глядя на него:

- Эти твои сны, - точно отчитывает, - как вирусная лихорадка! Как бы весь город не охватила, я уж точно заразился!

- С чего взял?

- Хочешь, продолжу?

- Увидел меня в своем сне?!

- Это ты из своего сна в  мой перескочил! А было так: захожу  к вам на старую квартиру и вижу, стена  шевелится, ноги появились, потом  туловище  выходит, голова  высовывается, смотрю – это же ты, Калям! 

«Как это понять, Эсма-ханум?» -  изумлённо спрашиваю  у твоей мамы, а она мне как ни в чём не бывало, что  ты  так любишь спать, весь влезая в стену, стоймя как бы, самый,  дескать,  полезный ночной отдых, йоги, мол,  рекомендуют!.. 

 

 

Обидчивые гении

 

… Я в Питере, комната в общежитии  университета, где изучал, как помнишь, азы журналистики, едим-пьём, является вдруг один из наших к застолью, говорит, «устал очень, выпить бы чего», и без спросу наливает себе в пиалу для чая водку, залпом выпивает, «до чего ж, - рассказывает, - неугомонный этот наш Пушкин! Прикрепили нас к нему по Питеру сопровождать, знать хочет, каким он стал, как изменился город, и то ему покажи, и это, - вконец измотал!»

«Что за Пушкин?» – интересуюсь.

«Не что, а кто: солнце нашей поэзии!» - ехидничает?

«Как?  Живой Пушкин?!» - удивлённо спрашиваю.

«Ну да! А главное, никто на него и внимания не обращает, подошёл бы кто, пожал руку, ведь Пушкин! Чуть что – обижается!

«Тунгус?» - спросил меня, как представили нас ему.

«При чём тут метеорит?» -  говорю, а он своё, меня не слушает.

«Или друг степей? Неужто тебе неведом?»

«Нет, -  говорю, - калмыков я знаю».

Устал постоянно быть начеку!

«А могу я его увидеть?» - спрашиваю робко, и  он мне, что должен скоро, время называет, вернуться, чтобы  напарника сменить, «можешь пойти вместо меня».

Жду-не дождусь, иду по длинному еле освещённому коридору, ищу 37-ю комнату, стучусь в дверь, вхожу и… правда! Пушкин!

Стоит на пороге, худощавый, вёрткий,  курчавые каштановые волосы, точно хной вымытые, и бакенбарды – но гораздо темнее.

Захлёбываясь от восторга, что-то путано говорю:

«Выли это? Дорогой Александр Сергеич!..» - не нахожу  нужных слов, чтобы выразить  нахлынувшие чувства. – Такая радость видеть Вас!..

А он  мне: «Да оставьте  вы это!»

«Вы, великий, такого второго…»

Перебивает: «Что Вы в самом деле заладили?»

Никак не успокоюсь: «Знаете ли, выпаливаю, из какого я времени?» 

Пушкин вдруг вспыхнул,  зло  прервав меня:

«Какие глупости!» - И отвернулся. 

А я, точно шальной, невменяемый:

«Нет, Вы только послушайте, какое это чудо!»

«Да  умолкните наконец!»- вскричал он, лицо его побагровело, и тут ко мне подбегает напарник, знаки какие-то делает, мол, «оставь его», шепчет на ухо, но так, чтобы Пушкин не слышал:

«Ты что – не понимаешь? Он ведь в другом  времени!»

И быстро, развернув меня, не дав даже как следует глянуть на Пушкина, выпроводил за дверь:

 «Ты его слишком разволновал, а нам теперь его успокаивать!..» - и выставил вон из комнаты.

Дверь закрылась, даже ключ в замке щёлкнул, слышу за дверью рассерженного Пушкина:

«Что за странные у вас гости! А какой настырный! Пристал точно  репейник!»

Калям, рассказывая Сиявушу про сон, не мог отделаться от ощущения, будто случилось на самом деле, и так обидно, что выпроводили, точно мальчишку, глупо себя повёл, такую ситуацию упустил, а Сиявуш хохочет, вытирая  слезы и сквозь смех:

- Это ж надо – репейник, знаешь как это по-нашему? «Хваткая медвежья лапа»! Ну, чистый  репейник! – И  зашелся чуть ли не в конвульсиях, сквозь которые Калям расслышал: - Что-то перестали тебе являться большие люди! Помнишь? Ленин, Сталин, королева английская, даже Вышинский!.. После них  какая-то мелкота твои сны заполонила!

-  А Пушкин?! Тебе этого мало?

- Ну что, брат Пушкин… так что ли?

- Ей-богу!.. Хочешь – верь, не хочешь – не верь, но сам Лев Толстой однажды во сне ко мне явился!..

Глаза у Сиявуша расширились, кажется, переместились, ну и картина! На лице три пары глаз сразу: внизу очки на кончике тощего носа, по обе его стороны сами глаза и два зрачка на лоб лезут. Взирают молча на Каляма, не зная, что сказать ему в ответ, неужели не врёт?

- Но ничего в них оригинального, сны как сны, что один, что другой!

Каляму неприятен смех Сиявуша, а тот продолжает вредничать:

- Почему тебе наши гении не снятся?

- Кого имеешь в виду?

- Ну, к примеру, Мирза Джалил. Или ушлый Сабир, тоже, кстати, Мирза – по-нашему мудрый.

- И  для меня загадка, что не снятся,  может, потому, что часто поминаем их в пику  «данабашцам»,  моим телячьеголовым землякам. Так, кажется, переводится?

- Как говорил Сабир, на продажу у нас выставлено всё, даже родная земля, -  ему в ответ Сиявуш.

-  И что странно: позавчера познакомили меня с внуком Сабира, ну точно сам Сабир, не мог отделаться от желания с ним как с живым поговорить, столько всего накопилось, но внук смотрит на меня остолбенело – чего от него хочу? Ночью во сне, казалось бы, должен был явиться Сабир, а  вместо него – разговор с Пушкиным. Что бы могло это значить?.. У моего  подсознания, выходит, разные  виртуальные клавиши!

- Какие вы все гении обидчивые! 

 

 

Новоявленный романист

 

- Случилось чего? Хейир ола? Колонка пустовать не может! – Сиявуш не то себе говорит, не то Каляму, был и нету, а тот, точно подслушав:

- Думал об обещанном сне с Толстым: надо ли? Претензий потом не оберешься!

- Ты сначала расскажи, а мы потом решим! Столько их видел, а будто на свидание ходил.

- Бывает сон интереснее женщины.

- Это ты о Толстом?

- Ждешь, ждешь, и вдруг засыпаешь… Ясно увидел ближе к рассвету, может, потому и запомнилось так чётко?

Большой дачный дом, бревенчатая изба, вошёл и сразу же направился к длинному и широкому столу с массивными ножками, за которым сидел… -

Сиявуш с напускной радостью перебил: - Толстой!

- Да, не удивляйся – именно сам Толстой!..

- И тьма-тьмущая гостей!

- Нет, ошибаешься: гости уже ушли, за столом лишь двое-трое из домочадцев осталось.

И с ходу, точно ждали меня:

«Лев Николаевич, - обращаюсь к нему, - я хотел бы сказать несколько слов, разрешите!» Тотчас нахожу какой-то бокал, наливаю вина… -

- Ну да, ты же у нас любишь тамадийствовать! – Но Калям  промолчал, даже отвернулся от него: всё ещё не верит!

«Гость хочет говорить», - сказал обрадовано Толстой, ведь не привыкли к нашим витийствам при вине, а я смотрю,  у него крупное, как на знаменитой картине, лицо, и глазами из-под густых бровей, нависших над ними, лукаво стреляет,   на голове седые редкие волосы, широкая борода.

Толстой делает знаки прислуге, чтобы подали что-нибудь, – со стола всё убрали, пустая лишь белая скатерть с красно-бордовыми пятнами от вина, следы недавнего пиршества, и разбросанные крошки… Птиц только не хватает.

- Вы такой великий!.. – и осекся, чуть язык себе не прикусил, готово было сорваться: Вы – зеркало русской революции!.. – фраза привязалась, как навязчивый мотив, над которой сам смеялся, неужели ему нравилось?

А следом за ней вдруг страх меня обуял: сейчас он прервёт меня! спросит:

- А чем вы сами занимаетесь? – Мол, легко критиковать других. И не спускает с меня лукавых глаз. Что я отвечу ему? Что пишу… роман?! И кому – самому Толстому!!» Аж пот от волнения на лбу выступил. Но и молчать невозможно, никаких пауз!

- А разве ты пишешь роман? – удивлённо спросил Сиявуш. - Впервые слышу!

- Никакой роман я не пишу! Не выводи меня из сна! 

- С чего тогда снится такое?

- Может, я не свои сны вижу?

- Не понял!

- Слушай дальше!

Не помню, чем завершил тост, он тем и хорош, что никогда не знаешь, что скажешь, но этот оказался очень трудным, вертелась мысль, пока говорил, боясь остановиться: Вот сейчас спросит!..

Смотрю на Толстого – почему молчит? Уснул что ли?

У него такой усталый вид.

Вдруг легко встал – когда  сидел,  выглядел высоким, большая голова, широкие плечи, а тут низкого роста, но в огромных рыже-каштановых сапогах, будто собрался кататься верхом на лошади, а я – за ним, как бы выпроваживает меня, всё жду, что сейчас остановит и спросит.

Выходим в узкий полутёмный коридорчик, справа на деревянной полке лежат, точнее, высятся один на другом огромные круглые хлеба, пшеничный дух вызывает голод,  ну да, думаю, столько здесь народу, какие-то закутки, вспоминаю вслух, чтобы не задал жуткий для меня вопрос, что, дескать, так было с хлебом у моей покойной тети, без конца пекла и пекла чуреки в тендыре, - остановился, с интересом слушает, может, послышались ему знакомые кавказские слова? множество детей,  и каждый сам по себе, всех надо кормить: всучит в руки чурек и мясистый помидор, и иди, гуляй!..

Спускаюсь по ступенькам, и странно, что в отличие от деревянного дома, они бетонные, а одна, запомнил, даже с трещиной посередине, может переломиться, надо сказать, предупредить, в доме живет старый человек, но задерживаться не хочу, спешу, убегая от вопроса, как бы не настиг меня, вот уже перед самым моим носом калитка и – я на улице!..

Вздохнул полной грудью, счастлив, что не спросил, обрёк бы себя на позор!! А следом – обида: не поговорил с ним о Кавказе, такую возможность упустил!

- И всё?

- Нет, не торопи, сон не кончился!

Иду по улице и вдруг – руки-то пустые! – вспоминаю: забыл у них сумку, а в ней – мой компьютер! Оставил под полкой в коридорчике, где хлеба высились!..

Вернулся, незаметно прокрался - не встретить бы Толстого! - к полке, хлебов уже не было, а сумка – на месте!

И тут вдруг не то послышалось, не то на самом деле, будто  Лев Николаевич то ли кого-то распинает, то ли с кем-то ругается:

- Развелось тут видимо-невидимо романистов!..

Выскочил, будто кипятком ошпарили.

А потом сел на скамейку на приморском бульваре, открыл компьютер и записал встречу.

Да, не забыть позвонить в Москву, в Союз писателей: шутка ли – с Толстым общался! А своим сообщать не стану: всё равно не поверят!

 

 

Длинноногие блондинки

 

Шеф, входя,  каждый раз обещает важное заявление – всех держать в напряжении, и его излюбленное, мол, от бабушки слышал: Не спи тыква, заяц грянет!..

Будто сегодня можно кого удивить: то аварии, то взрывы бытового газа, то затопления и пожары, драки, судилища, пикеты, строжайший запрет в сквере-парке и возле домов собираться более трёх-пяти – в скоплениях мерещатся неповиновение, бунт или чего хуже – заговор, никаких увеселительных сборищ, кинотеатры закрыты, заводы разорены.

Писать правду?

Но кто поверит, что такое есть на самом деле?

- Вымысел – и только! Награжу за самый лучший! Лишь художественными, чуть кулаком по столу не ударил, средствами можно постичь фокусы нашей жизни, так что дерзайте!

Провоцирует?

Калям хотел вставить, дескать, через сны тоже возможно! но все дружно заговорили о гонорарах: какие манаты выдержат неслыханную дороговизну?

Но тотчас – отвлекающий манёвр шефа:  чепе про сынка олигарха, и тут же – к Каляму: мол, твои сны – само собой, никаких усилий, увидал – записал, а ты попробуй отразить истинную, а не виртуальную реальность!  Какую?

И, забыв про Каляма, говорит всем:

- Неужто не слышали?! Зашёл, нет, не Сам, а сынок его, верзила,  с дружками в ресторан в разгар свадебного пиршества и повелел зарезать на шашлык выставленного у входа на потеху ротозеям медвежонка!

Сыночек, видите ли, остался без невесты, нет, не умыкнули, сама умыкнулась – другого полюбила, соперник пошустрее оказался, вот в пику им и затеял, нагрянув на свадьбу в ресторан отца жениха, преподнести новобрачным необычный подарок: не захудалую овцу, кости вместо рёбрышек, или  старого барана, чьё мясо не разжуёшь, а  молодого красавчика айы-медведя, да-да, того самого, приманки для посетителей!..

Дескать, гулять – так гулять!

Свадьба в разгаре, отец невесты в замешательстве, но как отказать отвергнутому  супербогатому жениху?! чего доброго, стрельбу затеет!..

И дал команду, с уха на ухо передавали, не перечить, если клиент требует медведя, счет потянет на  много нулей, мой товар – моя цена: точный выстрел в грудь, и заглушить грохот шумным танцем, чтоб не слышали,  свежевание туши, разделка, куски на шампур, а шкуру может забрать себе!

Не осилит – по суду с отца взы$€щет, любя и уважая, игра пошла азартная, а попросит уступить – готов сжалиться, упряжка-то  общая!..  

Калям ушам своим не верит, всполошился: немедля пойти в этот ресторан!.. Помнил медвежонка, стоял перед рестораном, гремел цепями,  весело всех приветствовал – огромный, лохматый, добродушный, с ноги на ногу переваливается, понимать – понимал, лишь говорить не мог!

Кто еще за этого лесного друга вступится?..

Уже случилось! Нет медведя!..

Никак не заснет Калям: и жарили, и ели!..

Утром пойду и все стекла вдребезги разобью!

Был уверен, что глаз не сомкнул, но тут вот приснилось,  и долго потом сокрушался, совсем запутался, сон ли упредил явь, явь ли породила сон?

Идёт Калям с мамой по огромному зелёному полю, какой-то незнакомый город, место для собачников, усмехнулся, подумав: собаки очень похожи на хозяев, а те, которые с собаками, тоже с удивлением на них смотрят: как он на маму свою похож!.. И кто из них собака?

Тут навстречу им здоровенный пёс, без поводка, идет прямо на них, Калям замер, страх сковал ноги, прилипли к земле, а пес,  вполне миролюбиво виляя  хвостом, подходит к ним и... говорит с обидой:

- А чего вы не здороваетесь со мной?

Калям нисколько не удивился говорящему псу, а мама... нет, уже не мама, а Наргиз, ласково ему отвечает:

- Здравствуй, милый, извини, загляделись, не заметили тебя!

Пёс вдруг на задние лапы поднялся, это и не собака вовсе, а огромный лохматый медведь – разинул кровавую пасть, огнь страсти в глазах, обнимает Наргиз: 

- Крепче-крепче обними! – говорит она медведю, прижавшись всем хрупким телом к его шерстистой груди, большому и широкому в объятии, готова вся-вся уйти в его густую шубу,  закрыла глаза в удовольствии, такое впечатление, что так вот всю жизнь прожила бы.

Что это она себе позволяет?! И при нём!..

Но и ругать Наргиз боязно: медведь разозлиться может!..

Сон был каким-то кошмаром – медведь и мял Наргиз, и жал, она стонала, извивалась – что он с ней делает?!

Смотрел Калям остолбенело и не знал, как прервать этот… - долго виделся сон, совсем его измотал!

 

P.S. СМИ заполонили подробности  свадьбы века, как назвали, хотя ничего примечательного, если не считать парада Краснознамённой Хазарской флотилии, когда корабли выстроились и салютовали, и что спецрейсом из Бени-Мени-Люкса прибыли на высоких ножках – о, эти ножки! – орхидеи и мильон-мильон-мильон алых роз в живом исполнении, так что ранг соблюдён под стать для книги  Гиннеса видеопосланиями знаменитостей, и якобы сквозь грохот оркестра  услышалось даже: Хусейн Обама!..  

Но тотчас последовал запрет что либо о свадьбе печатать, естественно, об инциденте с медведем тоже, - дабы не склонялись известные имена, тем более что кто-то даже услышал шепоток по залу, для услады, видимо, брошенному, мол, Жених будет бегать от Невесты к длинноногим славянским красоткам, любят их тюрки!

Разве нет?

В дублёнки рядиться – как в объятия к зверю, и чтоб они были покороче, иначе ноги не оценят.

 

 

В чужой постели

 

Собралась публика в главном Дворце, ожидание знаменитости затянулось, вышли все обещанные сроки, а его, заморского гостя из бывших советских, всё нет, тогда к нему никакого внимания не было, а теперь наверху с ним возятся, никак не расстанутся.

На афише, всюду расклеенной, изображён в странном ракурсе – слишком широкие плечи, приплюснутое лицо, – чуть ли не инопланетянин.

Слухи один причудливее другого, сумел из незаметных выбиться в самые популярные из-за магического таланта – с ходу сочиняет нечто удивительное, смесь очевидного и непонятного, неофокус-бибромокус, и тем якобы исцеляет, даже кто-то употребил охмуряет, такое уже было, явное шарлатанство, но и сомнение гложет: а вдруг правда? 

Мелодичный женский голос раз от разу возникал с извинениями по внутреннему радио: вот-вот, мол, явится.

Сначала повод был, что, де,  затянулся у Башкана приём, потом – что никак свита не может прервать живую цепочку ротозеев вокруг дворца, все жаждут поглазеть на него, дескать, аура его тоже целебна,  дотронуться хотя бы мысленно.

Ну и, как довесок,  банальная причина опоздания – пробки на дорогах, а вертолётом со спецплощадки, что во внутреннем дворе,  вылететь, нельзя по причинам безопасности, – сбить террористы могут, что ли?

Вырученное за его визит на билеты пойдёт якобы в беженский фонд.

А что я-то здесь делаю? – нет-нет спохватывался Калям и  – бух в суматоху, не поймёт – где он? что с ним? сон ведь!

А  магу-чародею, говорят, попался трудный случай, для того, якобы и пригласили, чтобы исцелил технически вечно живого предка, о ком все забыли, но, оказывается, всё ещё не списан с баланса, в госбюджете постоянная строка: изредка неожиданно оживает вдруг на миг, увы, не успевают заснять, чтобы народу показать, и командует, а затем возвращается в прежнее состояние, оттого, мол, шараханья в политике, странно, что ещё держится государство.

Калям, ищущий во всём сокрытый смысл, понять не может: о каком таком предке речь?

Уже поздно, народ начал расходится, а он никак не найдёт выхода, да вот он, есть и не один, на парадном цепочка автоматических дверей и на двух подвальных этажах, но все закрыты, как водится издавна,  с незапамятных времён – пришёл если на мероприятие, дождись окончания, никаких в зале плешин быть не должно, президиум волнуется.

Помнит, Дворец блистал некогда в хрусталях и позолоте, а ныне обшарпанные стены, паркет съеден, стёрт, а туалеты – не зайти, не выйти: тут мы чемпионы!..

Вот уж ретруха – так ретруха!

Каждый закуток превращён в общежитие для беженцев, диваны облезлые, раскладушки рваные… То в одну дверь толкнётся, то в другую, а у всех замки, - устал искать, присел у одной из дверей, домой идти поздно, прикорнуть бы где до утра,  зевота пристала, не отпускает, ко сну сильно потянуло.

            И тут вдруг девица костлявая с повязкой на руке, быстрая и тонкая как спица, за порядком вроде наблюдает, знакомая будто, но и неведомая, очень услужить ему хочет, мол, у неё отдельная есть постель, иногда приходится заночевать, может подремать.

Да, вспомнил! в Лондоне, когда стажировался на Би-Би-Си, в одной тюркской редакции встречались!..

Ну да, чуть ли не через неё на знаменитость вышли.

Ляпнул: «Очередной пиар?»

Удивилась: «И ты о том же!» 

А потом: «Я такой, - жарко шепчет ему на ухо, - репортаж напишу!»

«Про мага?»

«Про беженцев!» - и глаза зажглись.

«Успокойся, - говорит ей, - мне тоже когда-то казалось, что сотрясу город своими снами, такое тут начнётся!.. Но, как видишь, тишь да благодать, никто их, кроме меня, не видит!»

И вдруг она, точно выдавая какую-то тайну, говорит ему… - нет, это после того, как отвела тайком к своей постели, на полу матрац без простыни, одеяло без пододеяльника, подушка без наволочки, а  уложила, и  он машинально, по инерции, как упустить такое? притянул её к себе:

- Не спеши, потом, - шепнула, -  я к тебе непременно приду!..

И он провалился в сон.

Видит, что заморский гость, отыскав его в толпе, точно давно с ним знакомы, и никакой он не инопланетянин, а чужестранный президент!

Как же толпа не признала… Путина! ну да, общались, сидели с ним в кафе  за одним столиком,  никто не подсаживался к нам,  сторонились,  потом он ушел легко и вприпрыжку, а Калям – за ним, тот уже внизу, дворик квадратный, Калям издали кричит ему,  что забыл, мол, что-то важное ему сказать, подходит, вдруг охрана решит, что покушение?.. А мимо них ходит народ, а они стоят вдвоём, ничем не примечательны ни для кого: что Калям и что Путин, ростом щупл, простецкий вид, говорит ему ни с того, ни с сего:  

- Потомки? Преемник? Какая чушь! Просто обмен зеркальным опытом! Наш тандем для вас не годится, но зато ваша двупрофильность, мастерски придуманный вами культ!.. Есть чему поучиться, непременно учтём. А кстати, этот ваш Дворец, он что? Сарай?! Так написано при въезде!

Ну да, думает Калям, русскому уху странно: написано сарай, а это дворец!

- Это  ваши предки, - укалывает Путина, - с давних пор переиначили, со времён Орды, чтобы тюрок-татар унизить!

А тот не знает, как возразить, мол, чего прошлое ворошить?

- Вот и придали, - продолжает Калям, - нашей  помпезности иной смысл, назвав сараем подсобку для всякого хлама!

Мускул на щеке Путина не дрогнул, сделал вид, что это его не касается, тем более что есть повод заняться другим: держит в руке горячую картошку, только что, говорит, с углей сняли, дует на неё, но нигде следов костра, точно фокус с огнём.

- А теперь, - говорит, - покажем в вашем сарае восточную борьбу, давай, пошевеливайся, кто-кого!..

- … Эй, подвинься, не дерись в чужой постели! - девица, что  уступила своё место, толкает его, а он лезет к ней, самый пик хотения. - Нет, подожди, ты должен знать!.. Это тайна!.. Беженцы думаешь наши? – и тут такое шепнула на ухо, что  не только вся охота пропала, но вскочил с постели, точно ужаленный: беженцы-то, оказывается, армяне!.. - А главное, - продолжает она, - все об этом знают и молчат!

С ума можно спятить!..

Но ведь, думает Калям, не приснилось же, что сплю!  

 

P.S. Видеть во сне президента, своего ли, чужого, не важно, – к большому разочарованию. 

А видеть, что президент  ест  картошку, – это или летом посадят, или осенью уберут. И уже не столь важно, как стать президентом, разгадка обратной силы не имеет.

А если в одном сне видите сон другой… - бойтесь не успеть что-то очень важное сделать! 

 

 

Мыловарство

 

Калям расцветил выпускное школьное сочинение на вольную тему, избрав стиль восточной газели, тёмно-малиновой шариковой ручкой:

Кому неведом он, чьё имя славное Ге’ал?

Как знамя вознесён, чьё имя славное… - и тра-та-та-та трон, итд.

Но ведь где-то, к стыду моему, это сочинение хранится!

К стыду?! Вызволить из небытия – был бы гонорар, а то и премия: вот, мол, как молодёжь восторгалась отцом тюрок!..

Но, увы, титул Ататюрк уже занят.

Тогдашний учитель по литературе Григорий Абрамович Грич омрачил его, сказав про его опус:

- У вас тут, мол, перебор красивостей: как  сочинение – плюс, а как журналистика, собираетесь ведь учиться по этому ведомству? - с учениками выпускного класса он принципиально был на «вы» - минус, сплошной, простите за каламбур, калям-балям!

А второе расстройство Каляма, что не было квоты, туда, где вблизи от Старой площади кумир его восседает за высокими зубчатыми стенами Кремля, учился в городе, который вот-вот вернёт прежнее имя Питер.

Много лет спустя Грич послал Каляму из Хайфы, куда эмигрировал в пору исхода евреев, письмо, что город, где живу, – копия нашего (не написал вашего!) Бадкубе, который всю мою прежнюю жизнь мироволил мне (ностальгия?), извинился за шутку с калям-балямом и, точно в унисон, на сей раз, надеюсь, шутку оцените, завершил в вычурной манере: Простите моё нечаянное трансфинитное словотворчество [запредельное, вроде оборотная сторона калям-баляма]. С трансцендентальным уважением – Ваш Грич.

Однажды заскучал, глянув в узкое окно, с неба то ли снег, то ли дождь, на душе муторно, и возмечтал о море – тёплом, уютном, ласковом, чего он тут делает? покинул очаг… - но тотчас встрепенулся, сочтя переживания слезливым калям-балямом.  

Но зато слова, ничего, казалось, не значащие, как раньше не сообразил? обрели смысл: калямперо, баляммоё горе, а вместе… горе от пера?!

Да и фамилия Алышанов, не задумывался раньше: Горящий, Вспыхивающий огнём!

Ну и долю ему предписал рок!..

Каждый раз, как в сей миг, когда расписывает увиденный сон, Калям спрашивает себя: не очередной ли калям-балям сочиняешь, бумагомаратель?

Тогда часто снилось: он дома, вышел на родную улицу, лето, лёгкая рубашка, не спеша поднимается вверх, где школа… - потом прекратилось.

А вот недавно – тот же сон: он – нынешний, а думы – тогдашние, точно  на каникулы погостить домой приехал.

            Идёт не спеша без всякой цели по узкому тротуару безлюдной улицы вверх.

          Вдруг кто-то напевным торжественным голосом, точно призыв муэдзина к молитве, говорит, адресуясь к нему:

- Да восхитимся калямом!

Вздрогнул, и не успел возгордиться, как следом:

- Восхитимся им начертанным!

И тут же вопрос-утверждение:

Быть может, кто сoкpoвeнным обладает, что калямом запечатлено?

Нет, никакого к нему отношения. Похоже на строку из Корана,  модное нынче писание у тюрков.

Оглянулся – никого, снова услышал:

- Что?! Прежде не знал, не слышал? Неужто напуган, точно гром грянул над твоей головой? – Кажется, обращено к нему, и он с чего-то круто повернулся направо, к мечети Тазапир, что рядом с их домом, предмет гордости соседа Сиявуша, хвастает: мечеть построена на деньги прабабки, документ есть, широкие крутые ступени к воротам.

Но не узнаёт мечеть: это огромное помещение без крыши, открытое небу, множество клетушек-комнат с игровыми автоматами, огоньки горят-бегают, заряжая азартом, люди как чёрные точечки сосредоточенно уставились на экраны, ловят миг везения.

Вдруг сверху, точно с небес, донеслось:

- Сравним начертанное нашими калямами!

Тотчас торжественность сдуло ветром, слог погрубел, стал агрессивным:

- Ждёшь похвал?! Доколе будешь колкими строками унижать свой собственный народ?

Застигнутый врасплох прямым выпадом, Калям поначалу растерялся, потом решил, что на укор, без сомнений обращённый к нему, ответит шуткой и уцепился за фразу, которой часто пользуется в последнее время, и – сходило:

- Это козни моего пера! Хочу нацелить на дифирамб, авось, перепадёт чего из пиршественного стола, а он, бестия, выказывает непослушный нрав, такое начинает  городить!..        

            - Сломай и выкинь!

            - Лишиться такого пера?!

- Возьми мой! Ведь некогда восторгался – могу показать первомайские листки твоего школьного сочинения!

- Но ведь, -  выпалил услышанное от кого-то, чуть ли не отец говорил, давая ему имя: - перо божественное!

- Не пори чепуху! Мол, Джихад пера!.. Большая правда!.. Сатанинские верхи!.. Сойди с пути критиканства!

- Молчать при виде… - тот не дал ему договорить:

- Ну, что мы за народ?! Нас клеймят, а мы ставим им памятник!

- Это кому же?

-  Учителю твоему!

- Но Грич…- Взорвался невидимый:

- При чём тут он?! Я о мыловаре! Доколе бить народа по башке?!

Не успел досказать, обыграв башку, мол, покуда нами правят…итд, как из другого точно мира в ухо Каляма проник властный голос матери:

- Ведь просила купить мыло!..

Калям тотчас пробудился: - Вовремя мне напомнила! – и улыбается.

- Чему смеешься?

- Мыловаром я был во сне! Покупать бы тогда не пришлось[2]. 

 

 

Отвинченные головы

 

Случается такое: думы Башкана, а в них первенствуют явные скульптурные пристрастия вкупе с живописными волнениями, не до конца прояснёнными, неизменная тяга к изящному, облагораживающая персону.

Думы Башкана навязчиво высвечиваются перед взором особо чувствительного ровесника, причём, абсолютного, коим, известно, является Калям, ибо родились они в один и тот же год-месяц-день-час-минуту, и именно такому, как он, очевидно, подвластно неведомыми путями путешествующей во сне души проскочить-вселиться в тёмные дебри мозговых извилин подсознания Башкана, иначе никак  ни объяснить, ни понять, что к чему в этой фантасмагории.

Нашлось применение пустующему фешенебельному дому – Каляму отвели зал для торжественных приёмов, а в спешке кто станет думать, тем более жалеть узоры цветного паркета,  острые углы стен, лепнину потолка. 

Места живых заняли скульптуры – их втаскивали, волочили, царапая по живому пол, и не ради того, чтобы воплотили нечто из ранее созданного, давно в статусе классики, к примеру… - но некогда:  велено Каляму, задание свыше, головы отвинтить статуям, снятым  с ниш знаменитого музея, ну и  площадей тоже, мол, торчат столько времени, дразня общество, не так, мол, живёте, господа потомки, не то делаете, учат и учат, рассказывая всякие данабашские байки или удодовы тривиальности, птица есть такая, хоп-хоп называется, похожа на попугая, или туту-гушу, - надоело!..

Статуи, ни дать, ни взять – явились точно на фуршет, и странно, что, узнаваемые на своих местах, они, собранные вместе, - на одно лицо, не поймёшь, какой из них Мирза есть тюркский Гоголь, а какой – тюркский Мольер.

Каляму пришлось взбираться на стремянку, чтобы достать до голов, лишь один, точнее, двое сидели в каменном кресле, один – тоже Мирза, а другая – карабахская Ханум, тут можно стать на подлокотники кресел.

По мере работы по отвинчиванию голов нарастало раздражение: он тут вкалывает, а его ровесник Башкан, как казалось Каляму в меру его куцых  представлений, в сей миг проходит по пуленепробиваемому застеклённому коридору, по обе стороны которого сияет красотами родной город,  садится в кресло и ждёт, когда на вычищенное до блеска царское возвышение падёт докладная записка о выполненном задании, и тем исправно содействует оптимизации бумагооброта, нет, это скучно – в плавном парении ляжет девственный лист, жаждущий прикосновения его острого каляма всего лишь ради подписи, и проект обретает статус закона.

Резьба была хорошо смазана, очевидно, опыт старых мастеров освоен новыми умельцами при изготовлении подарочных статуэток Над-Над’а, они из чистого золота, проба есть, непонятно, правда, почему и тут голова ввинчена, точно имелась в виду перспектива её замены, что ли? или открутив поиграть?

А эти головы – медь с примесью железа: раз-раз – и Калям легко отвинтил, точнее, окрутил одну, другую и – в сторону, точнее – на подоконник, пусть солнышко их ласкает; впрочем, их тут же забрали, якобы для реставрации (?), и вскоре подоконник заполонили головы… - и тут Калям просёк: для замены разных голов одной головой, и он призван в числе высокорослых дылд вкалывать во имя торжества идеи, захватившей всех:

Одному государству – одноликие статуи!

Да, но как же быть с памятником Ханум?!

Устроил себе разминку, вышел, и вдруг на плечо Каляма легла тяжёлая рука, решил – из рабочих, а это охранник полицейской робе.

Пароль? Что за пароль  такой?

Ты что компьютер?!

Вспомнил: а ведь говорили ему – начисто забыл!..

А тот: Без пароля, говорит, не выпущу! И не впущу обратно!

- Не видишь, как я с утра тут вкалываю?!

Узнал его, покури, говорит, и вспомнишь. Сигаретой угощает.

- Не курю!

- Как знаешь. А пока думай!

И рассказывает, рот – что дырявый мешок, сыплет и сыплет старыми паролями. При Над-Над’е были пароли бытовые, хлеб, вода, зелень, воздух, дуршлаг, кувшин, горох, даже люля-кебаб, чечевица, лаваш… Соседи, говорит, называют его армянским, сам слышал в России, дурят всем головы.

А теперь при Башкане пароли… как бы это сказать? философские, что ли, меж смертью и жизнью, хотя как посмотреть? вроде этические – взятка, кража… - Калям тотчас перебил:

- Вспомнил! Ну да, предупреждали меня!.. Пароль – Ложь! Угадал?

Охранник вдруг остолбенело глянул на Каляма:

- Откуда тебе ведом пароль завтрашнего дня? Кто тебе выдал эту тайну?! – Тотчас набрал номер по мобильному и шепотом: - Тут такое дело… - Отошёл чуть в сторону, чтобы Калям не слышал, а он, воспользовавшись замешательством охранника,  драпанул.

 … В панике вскочил с места: головы забыл вкрутить! на подоконнике остались! зал-то проходной – решат, что пепельница, побросают окурки! а то и сдадут как металлолом!

 Растерянность вдруг овладела им, никак не поймёт: то ли сон продолжается, но тогда надо срочно вернуться к статуям! то ли проснулся окончательно и спешить некуда?..

Лежит и не понимает: его ли руки при нём или их ему ввинтили другие? Да и он ли сам, или его с кем-то спутали?

 

 

Меж трёх сосен

 

Не запишешь срочно сон – улетучится, как случалось не раз, Калям завёл рабочую папку, пустовать не может.

Спохватился, вспомнив о позапрошлом сне, тоже затвердить, а то начисто сотрётся из памяти, новый сон и вытолкнет: набросает контуры на обеденном столе, но увлёкся.

Захотел лично встретиться с Калямом, но чем я знаменит? прославленный экстрасенс N,  мнящий себя тюркологом, мастер по гипнозу масс, приближен к нашим верхам, консультирует туземных политиков, в душе презирая их, часто использует в борьбе с конкурентами восточную поговорку, вычитанную недавно у Каляма,  дабы ущьючить (именно в таком написании) ненавистную какую персону, дескать, тот не может поделить корм между двумя ишаками, а берётся руководить (набор тут: страной, партией, фронтом, движением итд).

Над входом в филармонию афишка: диспут  с ясновидцем.

Я-то ему зачем?

Идти не охота, но и любопытно.

Небольшой зал, сценка еще пуста, но живая, будто кто уже побывал, а тень осталась, улавливается дух, почти все ряды заполнены, взгляды злые, точно чиновников оторвали от работы, а каждый час – прибыльный, одинаковые чёрные пиджаки, белые рубашки с малиновыми  галстуками.

Или привезли из дурдома, одев, чтоб не догадались, в цивильное?

Экстрасенс снимает шизофрению, как головную боль, хотя сам, и все, ты тоже! – на грани.

А вдруг диверсия: Каляма со зрителями в автобус и по месту назначения? Ведь вызывали, беседа-угроза, кончай плести, по-ихнему,  байки!

Сцена зашевелилась, девица  к нему из-за кулис с подносом, стакан и минеральная, шепнула, уловив его страх:

- Вы же, - засияли жемчужные зубы, - летать умеете, чего Вам опасаться?! Если что – улизнете, а заодно и меня с собой прихватите, да?

Но раз на раз не приходится: вдруг не получится?

Уставились на него, он и ляпнул, вроде шутки, пока тот не явился, но не успел рта раскрыть, де, пришли без жён и подруг, точно испугались, что откроются при гипнозе ваши мужские тайны, не зря вас держат за… - нет, шизиков нельзя, бузить начнут – за странненьких, как можно мягче, но услышалось: страшненьких!

Хохот вдруг в зале, стадное ржанье:

- А ты сам? На себя погляди!

Глянул Калям на себя и обомлел: на нем только майка с коротким рукавом, подштанники до колен, холодно сразу – куда руки девать?  

Такое вдруг спасительное ощущение, будто проснулся, просто и свободно, но что-то не отпускает, держит  внутри сна, свесил ноги со сцены, зал уже пустой, в миг всех сдуло: оказывается, он стонал во сне, экстрасенс с гостями, объясняет девица,  увидав, что спит – не он ли погрузил в глубокий сон? – не стал Вас тревожить.

Рад, что встреча сорвалась, крупно б навредил себе, хвастаясь, как наивно полагает, публикациями, нарушая договорённость с подвальным криминалом.

Лишь двое с девицей в зале, но в любой момент могут зайти, так что… - удивился наглости своего хотения: Готов с каждой!

И девица выжидает, а вдруг ловушка? будто зная, что жена, устав от его снов, ушла, - за них, между прочим,  как-то отпарировал Калям,  гонорар платят!..

- Это ты называешь гонораром? – ехидно заметила Наргиз.

И он со зла: - У тебя на уме только деньги! 

- Наконец-то, - она возьми да подтверди, - догадался!

Раздражение тотчас скакнуло на девицу, та сникла, но зато прибавилось привлекательности, как у жены, когда ссорились.

Не помнит, во сне оскорбил Наргиз или ссора была наяву? Надо извиниться!..

А Наргиз удивлённо его слушает, не понимая, о чём он, и перебила, напомнив, что надо срочно забрать сданный в починку компьютер, какие-то на экране полосы!..

Вышел, а в голове – продолжение недописанного сна:

Попал в другой мир! Улица вела вверх к Волчьим воротам через старое кладбище и так называемое новое, камни и камни, мавзолеи с куполами, разрослось неимоверно, пора открывать свежие захоронения.

И далее – солончаки.

Нет, вернуться и начать путь снова, голова горячая, спина взмокла, холодная рубашка прилипла к телу, рядом где-то, чувствует, их дом – при свете не замечал, а как стемнело, тотчас предстал  пред ним мрачной громадой.

Устал от ходьбы:

- А Наргиз где? – и мама, показалось, не без колкости, заметила:

- Не сам ли обидел? - Обняла сына, ой, какой ты мокрый, и он через объятие уловил её переживания, что у неё, безмужней, а выглядит молодой, никогда раньше об этом не задумывался, кто-то есть!

И ты как все!

Ревность загорелась, немедленно пойди умойся, а то заболеешь, неприятная смесь с обидой: да, точно кто-то есть!..

Сон ускользнул вместе с окончанием, был завершающий аккорд, сел к пустующей от компьютера поверхности письменного стола, но тотчас отвлекло мамино:

- Вся квартира захламлена!  Уберёшь когда свои бумаги?!

Ладно, пока запишет другой, на кухне стол, клеенкой в цветочек покрыт, отвлекает!.. Не разобрать, где листки с первым сном, где – со вторым.

Можно бы влезть на широкий подоконник и, собрав ноги, лёжа сочинять.

Впрочем, забыл, что это – в старом доме, где ещё до рождения Каляма отец пробил окно, продолбив стену в пять камней, на северную сторону, оттого подоконник вместительный, а тут – тумбочка под зеркалом, можно писать, глядя порой на своё отражение, читая записанное зеркально. 

Так и бегал Калям, запутался меж трёх сосен: успеть записать и то, и это, там сцена, тут пустырь, девица… - стоп! нет важной страницы, где записал – помнил! – её мейл! только что был  под рукой клочок, искал – не  нашёл нигде, измучился и – уснул, умоляя неведомо кого, чтобы ничего не приснилось – не успеет записать!..

А про зеркало забыл, но всё в нём, точно оно волшебное, отпечаталось… -

Толпа выдавливала его со всех сторон, точно пасту из тюбика, чтобы непременно влез на высокую трибуну, ведь есть что сказать народу, чего же он медлит?!

 

 

Берегите евреев!

 

В комнате,  вроде кухни,  сидят за столом друг против друга Калям и... Берия.

- Ну вот, - Сиявуш Каляму, - снова портреты пошли!

Никакой официальщины, все свои, уже чай пьют – как бывает после хорошего застолья. И одна из сидящих с краю, лицо Каляму не знакомо, но голос, как только заговорила, Эллы Красавченки! пригляделся внимательно – она! В школе был влюблён и зеркальной запиской признавался в любви!..

Сейчас, небось, так не получится, а она не смотрит на него, видно Берии понравиться хочет, говорит вызывающе, гордясь, не то  радуясь, не то ябедничая:

- Калям такой молодец,  решил изучать иврит, уж не в гости ли к нам собирается?!

Берия недоволен, и скрывать не намерен: глаза недобро блеснули, не по душе услышанное, но тотчас перевёл разговор в шутку – розыгрыш? Вякнул что-то неопределённое: - Вах!

Калям не знает, поддержать шутить или разговаривать всерьез?

- Да, - говорит, - решил изучать, но, - уточняет, обращаясь к сидящим, - как Лаврентий Павлович скажет, так и поступлю!

Берия сразу успокоился, видно было, что вздохнул с облегчением и, глянув на Каляма, на что еще твоё чинопочитание способно? проговорил по-отечески:

- Не надо учить! И ездить туда не рекомендую!

Переглянулись Калям и Элла: он – с укором, что она тайну его выдала, ведь договорились о встрече именно там, в Израиле,  и болтает, будто на рынок собрались, но и ей не спокойно, как могла его подвести? теперь точно не пустят, еще заставят идти на Красную площадь, где будет показательная казнь евреев!

«Врачей-убийц надо наказать повешением!» – несколько дней разносится по площади, так что слышно повсюду, суровое предостережение, но никто пока не знает о задумке властей: после казни, дабы проявить гуманность и якобы спасти евреев от всенародного гнева, уберечь от погромов, посадят их в длинные составы, опыт отработан, и – на Дальний Восток, где туман и пурга!..

И страшно стало: если сон – надобно проснуться, а если правда? Куда бежать? С какого вокзала будут отправлять? Не с Белорусского же, там Запад, тогда с Казанского? С него у нас Восток начинается.

И уже стоит на вокзале, не помнит, как сюда попал, вокруг толпы, крики, орущие дети, не знает, у кого спросить, откуда отправят евреев?

- Каких евреев, - ему кто-то, - не видишь что ли, кто мы?

И правда, вокруг одни то ли таджики, то ли чеченцы, кто-то шепчет ему:

- Евреи давно смылись, теперь припеваючи живут.

И кто-то на весь вокзал: своих бед не счесть, а лезут с советами:

- Пусть вернут Голанские высоты!

Смотрит, никто не реагирует, а это он на Храмовой горе и рядом Элла – гид, что-то интересное рассказывает, но ему не до этого, Калям смотрит сквозь защитные очки на золотой купол омаровой мечети, что-то очень душевное, проникновенное хочется ему сказать, идет  к  Элле, подходит  близко-близко, вот, думает, удивится, увидав его, а она, как на чужого, глядит на него, будто видит впервые:

- Вы что-то хотели спросить?

- Элла, - говорит он ей, - это же я! - Та пожимает плечами, мол, извините. - Я, Калям!

И она вдруг преображается:

- Ой! – обрадовалась. - Ты приехал?! Не узнала тебя!.. Сейчас поедем ко мне! Такой тебе сюрприз будет!..

- Дети?

- Какие дети?

Перед прилётом сюда во сне видел: Элла родила двойню, и Наргиз попросила его, муж-то неизвестен! в роли отца выступить, принять детей из рук медсестры, когда из роддома выписывать будут, и чтоб не забыл эту медсестру отблагодарить, таков ритуал. И пошутила: Не ты ли и есть папаша близнецов?

 - Извини, я… - перебила:

- Что? О несбывшемся подумал?

- Вот именно!

- Но и ещё, - игриво на него смотрит, - не поздно!

– Вот и случится! – подыгрывает ей.

- Увы, поздно, я уезжать собираюсь.

Это и есть её сюрприз?

- Я к тебе, а ты… - Хотел спросить, куда вздумала уезжать отсюда, но не успел, она повернулась к нему и исчезла в толпе. Была и нет её на том самом вокзале, где он так безуспешно искал, и над самым ухом слышит, как женщина, уже не молодая, уставшая, чувствуется давно никого и ничего не боится, говорит малышу рядом с собой:    

 - Не случайно мой дед любил повторять: О мои земляки, берегите евреев!.. Нас бы, по крайней мере, не трогали. А теперь что получается? С ними покончили, за нас принялись.

С какой стати, подумал Сиявуш, возникать с симпатией к Израилю?

Это же укор туркам, заигрывающим с вероломными арабами! Имперский зуд Эрдогана! Слава Ататюрка его гложет!.. Затеял себе же во вред истеричную свару с Израилем!.. Что турки? И ещё северных соседей дразнить казнью на Красной площади!..

Но тогда не жалуйся, - слышит чей-то упрёк, -  на падение тиражей!..

А, будь что будет – тиснет в номер: Берегите евреев!   

 

 

Карл Великий Дюжинный

 

- А что если, - Калям, охочий до случайностей, сон с лихвой их выдаёт, вежливо внимает на бульваре незнакомцу,  глядя сбоку на густые седые усы, торчат иглами, вполне респектабелен, из бывших, очевидно, чинов, отставлен или отодвинут, желает будто на что-то дерзкое его подвигнуть, подстрекает или провоцирует, - прочитать историю войн справа налево, точнее, наоборот, о её ходе покумекать, к примеру, победил под Полтавой не Пётр Первый, а Карл Дюжинный, и поговорка «пал, как швед под Полтавой» переиначена с заменой сказуемого, модны нынче альтернативные варианты!.. Или в победителях не рослые и русые,  а кривоногие и скуластые, что тоже повлекло замену обильных присказок про незваных и поганых.

Калям вдруг… - ба! это же их школьный учитель по химии, и фамилия Менделеев, тот и этот – земляки, и МихМих тотчас был переделан в МыхМых, или ГвоздьГвоздь, бывали смелыми его аналогии, флиртовал с историчкой: мол, в середине двух веков – оттепель, тогда вызванная смертью царя, потом – вождя, и, де, трудно сохранить державу, склеенную кровью: времена, хоть и застойные, позволяли такие вольности, утешали похожестью на диссидентство. 

У химика между прочим учился и нынешний Башкан, да, он самый, и ему якобы понравилось услышанное от МыхМыха: А остальное додумаете сами! и от сына перешло, случается такое, к отцу, который Над-Над, имя как в шлягере Cinema BizarreIts all over, вроде припева, трижды: Это повсюду, Над-Над. Это повсюду, Над-Над. Это  повсюду, Над-Над.

Отец развил додумайте сами и получилось: Действуйте, как считаете нужным! то бишь: в русле моих желаний. Нет-нет, никаких намёков на нашумевшие убийства Зии или Эльмара, кажется, они уже снились Каляму.

Выходи к доске, - говорит МыхМых Каляму, а доска – знаменитая сцена на Шайтанбазаре, ненароком попал в другой браузер.

И бросил клич, шпарит, повторяя заданный урок:

Швед! Швед! А швед! – никаких шведов нет, может, один только и  затесался в толпу, учились в одном классе, забыл фамилию:  - Добрым словом помяни короля своего Карла Дюжинного: разгромленный, тотчас отрезвился от имперских амбиций!

Эй, француз, француз, услышь меня! Славу воздай великому императору Бонапарту: стоит, скрестив руки, один-одинёшенек на поле он,  без армии и любимых маршалов! 

А ты, о ком сказано: один немец – солдат, два немца – два солдата, три немца – три солдата… - возблагодари судьбу, что рухнул, чтобы возродиться и стать великим, и тут вспомнил воспоминание МыхМыха – как он рассказывал о немецкой овчарке на их улице, она носила имя Гитлер.

Эй, татар-татарин, турок на разные  «ский»:  закавказский, крымский, казанский, ногайский, тобольский и прочие!.. За поступь времён воспой хвалу ханским родам, что избегли участи победителя! Эти болота и горящие торфяники! вечная мерзлота! пустые иллюзии!..

А... а... а... – и слёзы текут из глаз победителя, всхлип – точно плач ребёнка, не терпится горемычному поскорее сесть на горшок.

Крики публики:

- А мы? Что же мы?

- Айки и азы? А вам петь и петь, надрываясь, «Сары гелин», пока не охрипните! А вам, которые!.. Эйфория победы, червь хвастовства и ярмо  зазнайства: и жить не живёте как люди на захваченных землях в окружении минных полей, и плевки отовсюду, и проклятия – а ведь они сбыться могут!

Что-то ещё говорил Калям… - но разве можно толковать про выигрыш, когда проиграл? Слова кажутся кому пустозвонством, кому трусостью или предательством, а кому – неужто лишь Каляму в единственном числе? – открытием новой теории: Побеждает потерпевший поражение!

Трибуна-то трибуна, да не та: заседает Учёный совет, где Калям защищает диссертацию, и Мых-Мых, только что с недоумением – глаза его аж на лоб взгромоздились! – слушавший про Поражение как победу,  предлагает присудить Каляму, минуя кандидатскую,  сразу докторскую, что ж, пора, уже перевалило за сорок, но одно беспокойство у Каляма, что степень-то не политическая, даже не по химии (?!), а… по медицине: за какие-то его изобретения в области психических завихрений.

Вдруг обяжут, - тревожится Калям, - лечить?

А он лишь умеет давление маме измерить, молода, а без любви, вот оно и колеблется, да ещё  точно знает устойчивую, постоянную температуру общества, и не только здесь, - 38,8!

- ... Ой, какой ты горячий! Где же простудился? – Бомба, дабы сбить жар, кладёт огромное и  холодное полушарие нежной и белой своей попы ему на горячий лоб. Калям встрепенулся, коснувшись желанного тела, и такое вдруг вспыхнуло у него желание, и силы недюжинные появились, крепко обнял её... – Нет уж, - истинно материнская забота Бомбы, - лежи спокойно, не рыпайся! 

 

 

Бомбардировка

 

Долго не мог уснуть, так казалось, под утро длинный сон – выходит, всё-таки спал.

Калям на каком-то базаре. Узкий и длинный, вроде иерусалимского или багдадского, знаком и тот и этот, но тутошний – высокий, многоярусный, опутан верёвочными лестницами, точно огромный парусный корабль, уходит улочкой, петляет, как хвост змеи, а торговцы – не арабы, а наши, тюрки.

Выступает с речью, не обращая внимания, слушают его или нет… - взялся, никем не представленный, рассказывать о каляме: для чего он дан и прочее, точнее, о его снах, и что не господин каляму, а раб его, и порой уводит не туда, куда ему хотелось бы. Никто не слушает.

Из продавцов кто-то, возлежа у своего отсека, протягивает ему кастрюлю в стиле модерн, надо же, сохранилась, она тяжёлая, «такой груз тащить!», думает, тот уловил, «сваришь кашу из своих слов», - говорит, - а услышалось «снов», и тут же выхватывает из ниши связку цветных шариковых калямов, «а это тебе к твоим снам, разукрасить их». На что намекает? Откуда про сны знает?

Подходит парень, «записал, - говорит, -  выступление, могу подарить копию, странное имя называет – Зарифат, похоже на зарафат (шутка), у вас оно, я знаю, женское, а Калям ему, с ходу придумал, что, мол, «ат» или «ет» в окончании автоматически переводит имя в мужское; а тот подчёркнуто гордо, даже выпятив грудь, добавляет: Я еврей! «Ну и что?» - хотел возразить, но промолчал,  невольно признавшись в душе: повезло парню! Базар, значит, иерусалимский!..

И тут среди слушателей Калям видит, их как будто не было,  знатные лица, точно, сошли с обложек книг или экрана, ну да, делегация писателей из Бадкубе, все аксакалы, ни одного молодого, впрочем, есть одна – переводчица? симпатичная очень, но прячет глаза за тёмными стёклами.

Калям оглядывается, чтобы гости – хоть и сам гость – не подумали, что примазался к делегациим, он – сам по себе.

Рядом – знаменитый мэтр, боязно и как-то неуютно, и Калям, осмелев, говорит, дабы слегка спустить того с пьедестала, что когда я пишу сны, - по хмурому виду почувствовал, что тот его сны не одобряет, а остальные делают вид, что не понимают, о чем речь (а они, – корит себя калям за самомнение, – понятия о снах не имеют, впервые слышат!), - именно в Вас я вижу своего читателя, при этом явственно осознаёт, что фраза родилась только что, в реальности ничего подобного бы себе не позволил, зачем-то льстит, да еще так явно, и при  том не испытывает никакого стыда.

А тот невпопад, но, кажется, в упрёк ему:

- Мы сюда, - говорит, -  приехали не для того, чтобы натравливать арабов или турок на евреев, а евреев на иранцев.

- А для чего же?

- Вот именно!

Не ему, оказывается, предназначены слова аксакала, кому-то другому отвечает, вроде интервью дает, в ушах у него наушники от мобильного, тот, очевидно, возражает, и мэтр в раздражении: - При чём тут армянский квартал в Иерусалиме? – возмущается. - Пусть они себе воюют с православными греками за выгодное место в храме, нам до этого дела нет, но пусть немедля освободят наши земли!

Нравится Каляму твёрдость мэтра:

- А вот турок в обиду не дадим! - отвечает так, чтобы слышали другие из его делегации, и не сводит при этом взгляда с Каляма. Или решил, как вдруг подумалось Каляму, что он – здешний житель?

- Израильтяне, - и в упор сморит на него, - должны перед турками извиниться!..

Калям вытаращил глаза, а тот, точно дразня его, талдычит несуразное, зачем, дескать,  израильтяне не пустили турок и свободную флотилию к палестинцам?!

А дальше – ещё нелепее: - Подсказка армян? Нет, не думаю, вряд ли они приложили к этому руку, хотя в своё время, это же исторический факт, сами нещадно резали турок, когда восстали во чреве оттоманской империи!.. Мой упрёк израильтянам!

И не знает Калям, как остановить мэтра, вот-вот сорвётся с уст:

- Да снимите, наконец, наушники! О чём говорите?! Подобные глупости тут не проходят!..

Но вдруг высоко-высоко над их головами пролетела, загрохотав, армада длинноклювых сверхскоростных бомбардировщиков, земля под ногами ходуном пошла, вот-вот падут верхние этажи рынка, и такие крупные шестиконечные звезды на крыльях!..

Как? Началось?!

- Летят бомбить, - парень тот вскрикнул над ухом, - ядерные объекты!

То ли грохот моторов, то ли взрывы уже достигли цели и доносятся оттуда!

Как же он теперь уедет отсюда?!

С тревогой глянул на земляков, думая увидеть страх в их глазах, и удивился скрытому ликованию во взглядах, радостью светятся глаза: давнишние их надежды! успевшие состариться мечты! наконец-то, рухнет дразнящее и беспокоящее всех чудище!..

И вдруг глава ему с укором:

- Что? Доволен, что затащил нас в свой сон?

- Не понял, о чём Вы?

- Или снова объяснишь случившееся причудами своего каляма?

Калям с недоумением глянул на девицу, точно ища у неё разгадки услышанного, а та вдруг испуганно ему:

- Держите меня, давайте выбираться вместе! – И что-то страстное говорит, но такой грохот, что за шевелением губ ничего не слыхать, только язычок её жаркий… Она крепко-крепко сжимает его руку, и он, вдохновленный её прикосновением, собрав силы, вырывается с нею из оболочки сна.

Проснулся – нет её рядом, но так зримо было сцепление их пальцев, что не поверил одиночеству, лихорадочно прошёлся рукой по постели… - никого!

Взгляд поймал видимую из окна дома рекламу – бегущая лента новостей: началось!..

Выскочил на улицу, но куда бежать?

Горожане столпились у огромного экрана, что посреди площади, и недоумевают при виде сменившегося привычного клипа, он был постоянный – вечный Над-Над приветствует ликующую толпу, а тут – новая декорация, спутник зафиксировал: обилие чёрных-чёрных точечек, бегущих снизу, с Юга? Вверх, а также сверху – вниз, и отчётливо видно, как те – этим, а эти – тем делают пальцами какие-то знаки, точнее, крутят их у висков, и тоненькая между людскими потоками синяя ниточка петляет, разделяющая их, – река с кровавыми отливами, закат потому что, - следы красного солнца. 

Продолжается сон?

 

 

Организованная кража

 

Собираются возвращаться с Наргиз домой… Кажется, когда спали, была совершенно незнакомая женщина, а проснулся – Наргиз, и, как ни в чём ни бывало, готовит Каляму завтрак, любимую яичницу с помидорами и луком. А сон был беспокойный… Масса людей, все – участники  конференции по бизнесу, живут в съёмной комнате коммуналки, и тут же в коридоре, откуда ни возьмись - их бывший сосед-олигарх, кстати, он и поездку им оплатил, - забыл, оказывается, у входа толстый кошелёк! Калям ему с укором:

- Так рисковать! Ведь могли и не найти!

- И стащил бы! – пошутил. – Знал бы, сколько я таких кошельков  потерял!

Калям, пока все соберутся, решил душ принять, бросился с полотенцем и мылом в ванную, но тут вспомнил: ни помыться как следует, ни в туалет зайти – на  всех один и постоянно занят; быстро привыкаешь к удобствам, а над ухом голос мамы: «Не забудь тапочки для душа – того и гляди инфекцию схватишь!» - раздумал мыться.

Побросал наспех в рюкзак одежду, компьютер – чинно и аккуратно уложил в специальный мягкий конверт, огляделся вокруг, чтобы не забыть что: провода от компьютера разобрал и сложил, бумажки какие-то валялись на столе, некогда разглядывать, сгреб в кучу, сунул в карман и – на вокзал, недавно построен: хорошо, что не взял с собой чемодан – возись тогда с  камерой хранения, оглянулся вокруг – нет ли кого из знакомых, не хотелось никого видеть, спокойно позавтракает, даже побриться успеет; потом Наргиз расскажет, как без нее он здесь маялся, - привиделась она ему на кухне?

И от волнения, что лихо придумал подластиться к ней, расчихался, это у него постоянно, а у нее ушки на макушке:

- Что это с тобой? Что произошло? Опять кто-то волнует?

Сел в частную машину, старый-престарый «Москвич», и поехали.

На первой же шумной  площади шофёр остановился, вышел, ничего не сказав, Калям решил, что за сигаретами, сидит, ждёт, вдруг белая новая машина с шумом, шины аж взвизгнули, сорвалась с места, и – мимо, а водителя нет и нет.

Поискал его глазами, и вдруг как током ударило: у машины открыт багажник! Так значит, это его водитель только что проехал,  прихватив, а попросту выкрав, его рюкзак?.. Покрылся испариной, полез за носовым платком, руки дрожат… Ну, зачем он положил рюкзак в багажник? Стоп! Не может быть! Посмотрел вокруг себя, под ноги, всегда на коленях держит! Выскочил – так и есть: пустой багажник!

Срочно заявить в милицию!..

Оставил машину и – бегом, умыкнут машину? а ему-то что за дело? А потом осенило: определённо кто из дружков грабителя ее сторожит!..

Да, но где милиция? Спешит, узкие кривые улочки, прошёл через какие-то дворы, мимо низких домов, открытых наружу.

Комната неприглядная, полутемно, тускло, за длинным столом сидят двое, кто-то заходит-выходит, толкнули Каляма прямо в плечо, даже отскочил, Ну что там у вас? Волнуясь, рассказывает, а те никак не врубятся:

- Как же так? забрал чемодан, а машину оставил?!

- Не чемодан, а рюкзак!

 - Рюкзак в багажнике?!

- Вот именно!

- И ты предлагаешь нам бросить все дела и начать поиски рюкзака?

- Конечно, я понимаю, всё на свете условно и относительно, но… - прервали его же словами, закруглив беседу: - Вот именно! Благодари Бога, что живой!

Думал, немедленно поедут на поиски, но куда? Не на вокзал же!..

- Ничего стоящего, шмотки всякие, - говорит,  понимая, что расхолаживает их, - компьютер вот жалко, хотя старый, заменять пора, часто экран дрожит, точно боится чего-то, к тому же содержимое записано на флешку. Рано или поздно вор попадётся, так что дайте телефон, буду позванивать вам.

Ищут клочок бумаги, чтобы записать номер, никак не найдут, давайте свой дам, - говорит, а потом думает: затея ненужная – кто вспомнит и позвонит? - Ладно, - махнул рукой, - главное, сюжет занятный для газеты! Припугнуть?

- Вот и хорошо, запишите! – Протягивают ему какой-то замусоленный блокнот, сам виноват, подсунул идейку, как им от него отделаться. А смотрят на него чуть ли не с ненавистью, мол, оставьте нас в покое.

Вышел. Что за город такой?! никак не найдёт дорогу к площади, снова какие-то домики, улочки, но другие… - вот женщина, она дорогу ему показывала, всё так же стиркой занята, льётся из крана вода, никто ничего не бережет, и никакого внимания на него, не слышит даже, точно все в заговоре, ну да, он им чужак, попал в капкан – не выкрутится!

Надо спешить, уезжать пора!.. А к площади, никак не выйдет.

Секретные записи в компьютере! – остановился. – Кража организована!

Вспомнил, записи содержали откровенности династических козней,  перечитал недавно и ужаснулся. Да что компьютер?

Вчера ночью ученическую тетрадь  расписал –от… телохранителя олигарха услышанное, с чего-то тот разоткровенничался с ним, не боясь, что выдаст. Де, вы – братия пишущих… И заметил по поводу секретов в тетрадочке: - Что тут выдавать? Весь город знает! – И, глянув на него не без удивления, спросил: - Притворяешься? или делаешь вид, что в первый раз слышишь?

Наргиз вовремя его позвала: - Хочешь, -  прямо в лицо зашипела, - прежде времени вдовой меня сделать?

- Но как не запечатлеть важный момент?! Они же готовят заговор? Через сына наш олигарх внедрился в династию, да и невестка обуреваема страстями!

Наргиз резко: - Бред какой-то!

- А сколько красоты в зависти!.. Ты хоть раз в жизни держала в руках миллион? А несколько миллионов? Любая психика не устоит!

- Твои подробности против тебя и обернутся!..

Бросил тетрадь в рюкзак, первой она и всплывёт, если кто начнет копаться!..

- Тебя точно посадят!

Проснулся с облегчением – ничего не утеряно!

А тетрадь?

Бросился к рюкзаку: компьютер на месте, даже бумажки, которые потом из кармана сюда переложил,  а тетради нет!

Поводил глазами по комнате, небось, Наргиз достала, больше некому!

Неужели выкрала тетрадочку, чтобы избавить от лишнего риска?

И тут телефон: - Сколько можно спать? – Наргиз  веселая, какой бывает, когда что задумает.

- Слушай, зачем ты взяла мою тетрадь? Да еще без спросу вынесла из дома?

- Какая тетрадь? Ты, наверное, еще не проснулся?

- Не вредничай, отдай!

- Проспись! – Не поймешь, шутит или всерьез. – И перестань тащить в жизнь свои сны – они никому не интересны!

Уснуть, чтобы разыскать во сне?

Снова телефон.

Наргиз, небось, извиняться будет.

Нет, Сиявуш: час от часу не легче – очередное задание: жаждет получить нечто супер – переплюнуть всех соперников!

- Может, интервью с Башканом? - Шутит?!

Найдись тетрадочка, десять бы интервью с ним сделал.

То ли не слышит Каляма, то ли что тотвлекло:

- Ты чего молчишь?

Сиявуш, кажется, решил послать его в новый сон, тем более что видеть себя в поездке – в скорую дорогу!

 

 

«Мы расправим паруса…»

 

Сиявуш как-никак работодатель, платит Каляму гонорар не ахти какой, но зато  регулярный:

- Давай, мол, взрывчатый материал!

Точно не говорили утром:

- Интервью с Башканом?- снова шутит.

- Это когда сам попросит! А сейчас слетай к Аксакалу, растормоши его.

Разумеется, речь о МамедОвич’е, с обязательным ударением на О, сторожил на чужбине: Калям в выпускной студенческий год, разгар перестройки, прилетал к нему, нашумевшему памфлетным романом про игры властей, на манер парижских тайн, интервью не получилось, тот прошёлся по его записям, Калям не мог скрыть досады, будто он малолеток какой: Такой острый у нас был разговор, а вышел пшик!

А позже прогремело на всю страну: Нет у нас никакой интеллигенции!.. Пошла на него атака. Калям порывался к нему съездить, поддержать, но всё время что-то мешало.

- А кто его аксакалом назвал?

Калям и это помнил. Чертовски красивая девица с экрана независимого TV (все, как на подбор, гибкие и стройные, ни дать, ни взять ветки ивы, со жгуче чёрными джейраньими очами, джейрана ты в краях чужих не трогай!..), впрямую намекнула на его возраст, иронично назвав аксакалом, не поморщившись, бросила в экран: Угомонитесь, аксакал! Оставьте свой менторский тон, всё учите нас, как нам жить, а сами уютно устроились в далеке!

Публика дружно зааплодировала, затесалась там и мама Каляма, тоже послушный статист, уговор, как говорится, не дороже денег, но сами деньги… Эсма даже омолодилась, зачастив сюда в качестве платной публики – выражать официально восторженное согласие: как прикажут.

Калям растерян.

Хорошо Сиявушу рассуждать, мол, придумай броское заглавие:

Наконец-то аксакал показал нации ядовитое жало! 

Прямо так и написать? И что тут интересного? Взять известного писателя и его именем украсить газету! Неохота ехать, что он там потерял?..

Но Сиявуш и слышать не желает. 

Не успел оглянуться – уже сидит в гостях у Аксакала, живописный уголок, видны далеко зелёные поля, холмы, замок со шпилем, высокие окна, вокруг разбросано множество камней скальной породы, заросли мхом, это, говорит, со времён потопа… - Намекает на собственное бессмертие?.. Были вроде вдвоём, и вдруг столько народу!.. Неловко Каляму: небрит!.. Рубашка несвежая – ведь прямо с дороги. Незаметно улизнул в поисках розетки, в одной из комнат... – закуток для уединений? Стол завален бумагами, ручки разные, тома с двупрофильными портретами, кабальная пропаганда клана. Неужто изучает? Конспектирует?..

Напоказ выставлен на полке толстенный, точно Гаргантюа и Пантэгрюэль, его опус памфлетов, почему-то у них продавался из-под полы, якобы местная таможня не пропускает тираж, вот и стараются издавать за рубежом, и бумага дешевле, и инквизиции нет.

Фотография  на всю обложку: шарф  ярко-жёлтый на шее, рубашка в клетку, седой, импозантный, на фоне, вроде бы тюремной решётки, - ни дать, ни взять нашумевший на весь мир китайский художник нобелист Лю Сяобо.

И никак не расстанется с модой своей молодости - трубкой во рту, тоже мне Хемингуэй, кто о нём сегодня помнит, прошли те времена, когда его во всех домах держали. Кстати, прямо язык зачесался, задать вопрос: а ведь Вы говорили, что бросили курить в возрасте Христа?.. Вдруг жалко стало: как быстро состарился, продолжая играть в диссидентство, когда за это ничего не грозит. 

«Маруса, Маруса, Мы расправим паруса!..» - тут уж  МамедОвича ни с кем не спутать ли – его любимая песенка-прибаутка, идёт бодро и напевает по-русски, а Калям растерянно стоит с электробритвой, пытаясь оправдаться, мол, искал розетку, чтобы побриться… Не к нему вредные его слова обращены, и чтобы как-то оправдаться, заметил, что мелодию эту слышал в детстве, но у нас, де, поют иначе!..

Удивился: - Ты знаешь эту песню? Откуда?

- Недавно мама вспоминала.

- Ну да, Маруса, Маруса, сени верим уруса… Старался перевести, коряво звучит: Маруся, ай Мар уся, Выдам тебя за уруся или иначе: Я на тебе женюся… Ну, а дальше что?Проверка?

Калям помнил и тут же выпалил: - Урус сени нейнесин? – и тотчас умолк, неловко как-то.

- Да, далеко тебе еще до аксакала, чтоб такие песни вслух распевать, а мне  можно. И,  точно доставляя себе удовольствие, повторил только что услышанное:  Урус сени нейнесин? И с явным восторгом продолжил: Мемелерин чейнесин!.. - Что урус-русский с тобой сделает? Будет тебя, грудастую, сладко вкушать! 

И тут из шкафа-двери выходит жена МамедОвича, Калям помнил её, тогда почти девочку, и нынче молодо выглядит.

- Познакомьтесь, моя жена Лия… Ты слышала?

Понимает, оказывается, их язык, и с ходу: - Не такие уж сладострастные наши  мужики, чтоб пожирать сиськи, это ваши земляки им свои страсти навязали!

- Нынче вместо эротики… - Каляму неловко молчать, что-то надо сказать, но МамедОвич его быстро перебил: - Вы теперь, небось, не знаете, что значит сиськи-масиськи, а ведь на всю страну по телевидению говорили, и без намеков на сексуальность, - тут же без всякого перехода. - Мне прислали, власти пиарят, двупрофильный опус, Над-Над и Башкан, сплошная диффамация и лизоблюдство, и не стыдятся эту белиберду называть романом!.. Впрочем, и собственно писатели нынче измельчали!..

- Разговорился, теперь не остановишь! – Лия так же исчезла, как и появилась в одном из шкафов, а Калям некстати вспомнил, что такие шкафы в Германии ставят на садовых участках – вроде туалета. 

-  Нет, что ни говори, - продолжает МамедОвич, точно решил, что не даст Каляму ни одного вопроса задать, - как можно не любить нашу нацию? Народ у нас талантливый и на одическую похвалу падкий, и на едкую хулу ловится в поисках рифмы, а сколько сокрыто смысла в одном названии нашего народа… Да что это я разговорился? – И друг совсем другим тоном, будто себе самому: - Да, Базарбайджан, всё выставлено на продажу: и территория, и совесть, и честь! А как умело переиначена фраза: Лазым, гялься? Если, мол, явится необходимость, частая в устах Башкана присказка. И поют, где надо и не надо: Когда же прибудет  Лазым? О, мы тогда горы свернём! небеса от пыли протрём! За землю свою постоим, народ накормим! покончим с коррупцией и взятками!.. Заждались её, чудо-необходимость, не сводим очей с дороги, выплакали все слёзы, дабы Хазар не ссохся! Лазым, гяль! гяль! О, приди, приди, долгожданная необходимость!

- А Вы сами, Микаил-муэллим… - Хотел, было, спросить, но тот снова перебил:

- Кажется, и тебя увлёк двупрофильный сюжет? – Уставился прямо на него, Калям не знает, что отвечать. – Вздумал состязаться с нашим гонораристым писуном?! Он у нас Жорж Сименон и Агата Кристи  в одном лице. Ход событий у тебя в романе банальный: бунт разгневанной толпы, попытки бегства, аресты на вертолётной площадке и скорый суд с расстрельным финалом!.. - Слава Богу, подумал Калям, мой сюжет иной!.. – И по сказанным далее МамедОвичем словам, в голову ударили: разгул страстей, переворот, жена-регентша при сынеКалям встрепенулся: проникли в его замысел!  

Но МамедОвич быстро заметил:

- Брось паниковать – я уже написал такой роман!

- Как? – шутит что ли? - Я опоздал?!

И тут же проснулся. Такая обида!..

МамедОвич сказал ему во сне напоследок, прозвучало хвастовством: «Не лишён, подумал, тщеславия, «сам понимать должен, - и развёл при этом руками, - одно дело, написал роман ты, а другое – я, согласен?»  

Калям лежал расстроенный, обвел его вокруг пальца Аксакал, да еще над его самолюбием поиздевался, выставляя свое. Но что за роман? Романа-то нет!..

Такой ясный во сне был сюжет – в деталях,  картинах, диалогах, а проснулся – начисто стёрлось! Нет, чтобы сразу записать!..

А что значит бриться во сне? Это к близкому сватовству, не его случай – не   холост и не женат, какое к черту сватовство? Да к тому же интервью взять не удалось – не позволил старик разговорить себя!

Но… - вдруг осенило Каляма, вскочил, держась за подсказку подсознания, как за поручни в трамвае! Ведь у МамедОвича и вправду есть такой роман: вместо интервью печатать из номера в номер отрывки!

 

- … Смотри! – Сиявуш развернул перед Калямом газету: - Твоя фотография с МамедОвичем! Стоишь небритый и с электробритвой в руках! Когда успел слетать?! Может, интервью тоже готово? Объясни, чего молчишь?

            - !?

 

Новогодняя сказка

             

Мать Каляма, участвуя в шоу-программах на TeVe (от приглашений нет отбоев, вся неделя расписана), первая узнаёт о новостях-слухах: - Ходорковского, говорит Эсма сыну, решили выпустить!

- Давно пора! Такая демонстрация протестов! Полмиллиона человек!

- Я же о нашем Ходорковском! Забыл, что у нас есть свой?

Не поймёшь, радуется Эсма или печалится, вот уж телевизионные штучки: радость может восприняться как злорадство, а печаль – напускная!    

- Правильно: всё отняли, можно и выпустить.

- А что? Копировать – так копировать!  

Эсма  не выпячивала родства с самым богатым человеком, после, разумеется, вождей, обыгрывали тогда легендарное его имя Фархад (кто теперь читает Низами? помнит «Легенду о любви?»); родство не по прямой линии, но всё же родич, муж троюродной племянницы по материнской линии, и не преминула уточнить:  Фамилия престижная, почти все носят, даже скучно, знакомый дерзнул поменять!.. - Мать как начнёт что-нибудь вспоминать, не остановишь. – Недоумевали: от такой фамилии отказывается! А тот – в пику, добился своего: шило на мыло – был Алиев, стал Алияров. «Чудак, - я ему, восторгаясь при этом его смелостью, - разве в фамилии дело? Можно и прославить, и ославить!» «Защищаешь клан?!» До сей поры обижается. Было не совсем так, но Калям не хотел продолжать.

Мать сетует, мол, перепало бы чего, пока богатым был,  ведь даже на горизонте у них не возникал… Калям перебил: - При чем здесь богатый?

Сейчас, ворочаясь в постели, мучился: зачем так резко с матерью, бывало, глупости несёт, а она терпеливо внимает. 

- Мам, - кричит, чтобы как-то загладить вину, - а дом Фархаду вернут?

- Жди! Хотя как сказать: если вернут Ходорковскому…

У него нефтяную империю оттяпали – что в сравнении с нею родовой дом Фархада, хоть и в столице тогдашней нефтяной империи?  Слух прошел, кто-то, дескать, из клана положил глаз на чудо-особняк, неузнаваемый после реставрации: фасадом, где крепостная  стена частично разрушена, дом выдвигался, точно палуба большого корабля, в Европу, на фешенебельную столичную улицу, а скрытой, тыльной частью,  на Азию, к узким кривым улицам Крепости (откуда входила к ним Эсма). Но цены ему нет, дому: рядом – красавица Девичья башня! Синее-синее море! Весь в зелени бульвар!..

- Помяни мои слова, - обронила Эсма с горечью. - Скоро семья всю Крепость захватит!

 

Калям уже не слышит маму, летит домой из Вашингтона через Москву… Так долго летят, что уже никто не обращает внимания, что находятся в небе, беззаботно расхаживают по проходу, точно по бульвару. Сколько знатных бадкубинцев, осевших в России, лица портретные, бороздят океаны завсегдатаи  далеких материков. Велеречивый кинодеятель, с какого-то форума? подойти и поздороваться? на противоположной стороне – его антипод, почему-то нет самого главного кинорежиссера, поискал глазами… - да  вот же он! могучая широкая грудь с крестом, прямо-таки батюшка, но без бороды, а за ним еще одно знакомое лицо, точно мощью тела вдавился в сидение, тут надобно два сиденья, тоже бадкубинец, ведёт ночные передачи, вкрадчивый голос, пытливый взор.

Мимо шастают туда-сюда, сыты и надуты. А ты?! Из Вашингтона летишь эй, не заносись!.. Когда пропускали в самолет, не видел их, ну да, бизнескласс, но услышал в очереди на посадку, как один другому: - Видал, кто прошёл? – И шифром: - Сам эМБэХа! – Тот Удивился: - Имея собственный самолёт?!  

Каляма осенило: Ходорковский! Неужто выпущен? Или… ещё не посажен?

И тут увидел его почти рядом, у самого отсека стоит!

Поначалу не узнал, стекла очков отсвечивали, но солнце отошло и точно, он! Кто-то с ним горячо спорит, он согласно кивает, изредка вставляя словечко, отчего тот ещё больше распаляется. Оба тёмные, у одного седоватые, у другого – черные, блестящие волосы, и у обоих, как сговорились, узкие чёрные усики. Собеседник, всё время жестикулируя, что-то доказывает Ходорковскому.

Калям сразу узнал родственника, надо подойти к нему – летят в одном самолете, вот только как представиться, не общались же, уважительно произнести: Фархад-муэллим, и для достоверности назвать имя матери: Эсма-ханым.

Пока шёл, сделать всего-то два-три  шага, оба вмиг исчезли, испарились, оглянулся – никого.  Неужели в свои самолеты пересели?!

Прошёлся по салону в поисках и, возвращаясь, издали увидал на том же месте родственника, кинулся к нему и… обознался! Ходорковский!

- Простите, - говорит Калям, - я хотел спросить… -  тотчас возник перед ним телохранитель, Ходорковский ему властно рукой - пусть подойдёт, мол. - Вы только что с родичем… Куда он девался?.. А, увидал! простите!..

Пока продирался, народ в переходе столпился – ни туда, ни сюда, остановился, но тут же  услышал за спиной своё имя: - Как же не  узнать сына Эсмы?  говорит родич. - Почему ни разу не обратился с просьбой? Хотя бы издать книгу! Пришлось прибегнуть к хитрости!.. Уловил мой намёк? 

Смешался Калям: только что подписал предложенный договор на книгу, заметки-репортажи, - вот кто, оказывается, спонсор!.. Но не сдержался, выразил недоумение по поводу суммы гонорара, отчего, мол, такой он мизерный?

 - Разве? – искренно удивился. Ну да, подумал Калям. Он же давно не у дел, сидит, понятия не имея, какие нынче суммы на издание! Или уже выпущен на волю?

- Вы хотели мне, - Ходорковский вдруг склонился над Калямом, уже сидящим в кресле, симпатичное лицо, ясный взгляд, - что-то сказать?

- Ваш собеседник – ваша модель, зеркальное повторение.

- Что-то мудрёное, - улыбнулся.

И надеясь, что тот поймёт, вдруг вырвался из детских игр  девиз: - Смерть или кошелёк!

Тут родственник чуть оттеснил Ходорковского, пригнувшись к Каляму вплотную: - Нет, ни смерти, ни кошелька!.. 

- Звучит как ребус! – снова Ходорковский.

Что-то добавить, но бадкубинцы тут же обступили Каляма (давно зажглось пристегните ремни, а им хоть бы что), и голос над головой бух-бух, с еле заметным тюркским, нет, не акцентом, а духом:

-  Как?! Ты знаком с самим Ходорковским?!

- При чём тут Ходорковский? Он же давно за решеткой!

- Туда ему и дорога! – громко заявил, чтобы слышали и другие, пышущий жаром, а за его спиной:

-  Да, да! - выстрелил щупленький, сверля взглядом сидящих.

- Я же с родственником общался, не видели разве?!

А тот ему злорадно: Так и он тоже… в темнице сырой!

- Неправда, собираются выпустить!

- Или арестовать?.. – ехидничает.

Погас над головой миниТeVe, и Калям на сером экране увидал своё лицо, присмотрелся, нет, не он! это Фархад!.. Отчего-то в очках… Ходорковского! Резко оглянулся – никого! Потёр машинально глаза и снова, на сей раз не спеша и с опаской, глянул на экран: никакого отражения! нет, появилось! опять тот! Что за нелепость?! Если он похож на Фархада здесь – экран медленно пополз вверх и закрылся, – то и на трапе!.. Вспомнил про зеркальность: тот и другой были взяты у трапа!.. Не Фархад ли он?  Ужас охватил Каляма: так вот почему предупреждала мать: арестуют тебя!.. Приземлились:  у трапа стояли, сливаясь с грязным снегом, двое в серых плащах… - усилием воли выскочил из сна.

 

Утром в газетах рядом с Новогодними поздравлениями пестрели броские заголовки: Победа демократии! Главный заговорщик амнистирован!.. Впрочем,  демократия и главный заговорщик были почему-то даны в жирных кавычках; но одна из газет вместо заговорщик напечатала – без кавычек – претендент, и тут до Каляма дошёл смысл его, как показалось тогда, странных слов, невзначай брошенных в самолёте, дабы отшить земляков: Сколько Ходорковских – столько президентов!

 

Щенки Аксакала

 

            Калям любит вспоминать, как наспех сочинил, послав МамедОвичу с бадкубинского аэродрома телеграмму:

         Лечу самую длинную ночь тчк жажду встречи тчк Калям.

         По метеосводкам, там пурга, кто понесёт, хоть и срочная? Прочтут, а МамедОвич решит, что разыгрывают, убеждён, что на родине знают его вирши про самую длинную ночь и усы, с которых свисают сосульки, банальный намёк на душегуба Сталина: родился в самую длинную ночь года – 21-го декабря.

Вскоре – новая телеграмма: Москва не принимает сообщу дополнительно. А третья – спустя неделю: Извините за назойливость зпт дело не терпит отсрочки тчк и далее – вычурное: Лечу празднику Шайтана красной шубе, хотел и про девицу с лёгким поведением, - Аксакал может обидеться за Снегуручку: намёк на молодую жену? Помнит его ревность – тут бы, МамедОвич, может, вспомнил его!..

- … Это Калям. С Новым годом! – И невпопад, дабы не подумал, что напрашивается на ночлег: - В посольской гостинице забронирован номер… Можем встретиться?

- Сейчас?!

- Ну да.

- Из Домодедово на метро, электричкой с Киевского вокзала до Внуково, – на сей раз дед едет к внуку, - последний вагон, спуск с перрона, налево-направо… Как? Помните мой кирпичный дом?

Столько орущих ртов!.. МамедОвич рассказывает, что ощенилась их Мушка. «А я знаю про неё!» И что сегодня обещали щенков забрать, жалко, мы так к ним привыкли!.. Ранняя беременность, - и в глазах хитрый огонёк. - Какой породы? - Удивился вопросу, вскинув торчащие, точно ветки,  брови, некогда густые, ниспадают на глаза, задевая их, оттого красноватые; Каляму услышалось:  Бременской.

Визжа, бегали щенки друг за дружкой, кусались, хватаясь за гриву, хвост, обретали опыт, Калям вспомнил присказку, слегка переиначив: Лая, лая, стал собакой.

Спрятали Мушку, лай тревожил Каляма, мешал  сосредоточиться.

- За щенков боится, - заметил МамедОвич, закрывая дверь.

Появилась Лия: - Извините, некогда с вами посидеть!.. Лёгкая и стройная, точно не жена мужу, а старцу - впрямь снегурочка!..

Вскоре принесла на подносе заварной чайник, два стаканчика армуду, варенье инжировое, из Баку прислали, стало неловко – явился с пустыми руками… И тотчас ушла.

- Им всегда некогда! – бросил ей в след МамедОвич. – Что ж, мы сейчас камин разожжем!.. Так с чем ко мне приехали? – И, не дождавшись ответа, чистейшее с его стороны хулиганство, жаром обдало от подобной неожиданности, заговорщически шепнул Каляму: - Я назвал щенков, такие отменные кобеля, - и, выждав паузу, - именами наших, точнее, ваших вождей,  надеюсь, скроете мои вольности от читателей?

Чёрта с два! - чуть не вскричал от радости Калям: визит можно счесть удавшимся!  Утолит тоску ушей, привычных слышать эти имена с утра до ночи!.. И представил себе, как Сиявуш энергично машет руками, точно заводная игрушка, сзывая к окну сотрудников, такая длинная очередь к киоску! брошен в продажу дополнительный тираж!..

- В моей, я Вам, помните, рассказывал, одиннадцатой еврейской школе- начал было  Калям, но тот резко прервал его:

- Нет-нет, никакой политики!

Калям вздрогнул и неожиданно для себя отпарировал: - А имена щенков, это что, не политика?!

Аксакал аж вскричал:

- Вы ещё и великий выдумщик, оказывается!

Это уже слишком!

- Вот и начну наш диалог перечислением имён щенков! – не смог сдержать возмущения Калям и… - проснулся от собственного крика. Но видение продолжалось:

- Так их обидеть! – говорит Калям, точно под гипнозом, не поймёшь, кого имеет в виду? Щенков или имена?

Мушка вдруг вырвалась из своего заточения и –  на Каляма, точно он явился забрать её щенков!

Спасаясь от разъярённой собаки, выскочил наружу, сразу почувствовав холод, побежал к калитке, тапочки тотчас промокли, и не успел её открыть, как Мушка больно вцепилась в ногу!..

- Эй, - проснулась Наргиз, - чего толкаешься? 

А сон, между тем, продолжался:

Калям летит домой уже из… Бремена (от услышанного беременность?), а не Подмосковья, где саксаул живёт (прилипло в самолёте, как жвачка-саккыз, подумал про модную игру в национальный колорит: саккыз созвучна с саксаулом-аксакалом). Тусклая с подсветом, и тут перебои со светом? вывеска Bremen, домик на берегу моря, хотя морей там нет.

Самолёт взлетал совсем близко, за низкими оградами серые волны лизали тучи, умело лавировал между высокими домами, вот-вот заденет крыльями стены и грохнется, прижался к сидению... – проснулся окончательно: 

- Наргиз? Ты?!

- Не видишь, твоя мама!

- Ах да… - Калям расхохотался: - Собака за мной гналась! – нога его высунулась из-под одеяла, легла на острый, как нож, край кровати. – Вот сюда, след тут, больно укусила!.. И впрямь нога вспухла.

- Собачий укус может сильно повредить, пойди немедленно к врачу!

- Ну, началось!

- И от столбняка укол сделать!..  Кстати, тебя ждёт Сиявуш, ведь обещал с Аксакалом поговорить! Он узнал его телефон, листок на столе.

Привычно захотелось расшифровать сон.  Волны, что привиделись в Бремене, к тяготам и беспокойству. Угли в камине, не помнит, ворошил их Аксакал? к напрасным ожиданиям. А беременность к чему?.. Видеть щенков, известно, к верным друзьям, но то – на Западе, а мы как-никак Восток, тут собака не в чести. Пиарь – не пиарь, а воспользоваться сном надо непременно, пока Аксакал не откинул копыта.

Перед глазами тотчас вспыхнул аршинными буквами на первой полосе их газеты заголовок: «Аксакал, свыше полувека живущий вдали от родины, назвал своих щенков именами наших вождей…».

 

Последний из могикан

Никто ничего не сказал, но уже все знают, что Каляма собираются… казнить, множество собралось народу на весёлую тусовку, и редакция их почти в полном составе, но без Сиявуша, будто ничего особенного не произошло. Или он не знает? Вдруг увидел Лию, тут ходит одна без своего обожаемого – так говорят – МамедОвича, среди пёстрой толпы, кого-то выискивая, Неужто приехала его защищать?   Жди! Явно избегает глядеть в его сторону, или ждёт, как наказывать будут? Ты ещё спрашиваешь, за что? Вспомнил, как странно было слышать голос МамедОвича – будто звонил не ему, а… самому себе:

- Я бы с удовольствием рассказал о собаках, нежели сращении власти и капитала, кстати, вот новость: сучка наша ощенилась!

И ведь не удивился, что Калям видел щенков! даже напомнил, как тот щенков назвал! Помню… но аксакал перебил:

- Вот и опишите забавный случай!

- Но спор у нас возник:  оскорбишь человека, дав его имя щенку, или щенка, дав его имя человека?

- В политику меня тянете!

- А разве политика чужда писателю, да еще такому? – лесть действует безотказно, осечки не случилось.

          Послал МамедОвичу текст по электронной почте с припиской: Газету рвут из рук, поздравляю! Не прошло и минуты… - не успеть прочесть текст! резанул заголовок, где чёрным по белому названо в газете забытое всеми подлинное имя Башкана, коего удостоился – Ла’ег от зеркального Ге’ал и означает Достойный – один из щенков Аксакала?

- Мальчишка! – громыхнула в ухо трубка. И тотчас  неожиданное: - Я немедленно пошлю протест!  - И про журналистскую нечестность. Калям остолбенел, жгла обида: чтобы МамедОвич, идеал бесстрашия!.. Клеймо в устах знаменитого! Вдруг другой, тоже знакомый голос, часто его слышит, грозно вклинился, и не поймёшь, к кому обращается:

- Мы с тобой, - на «ты» со всеми, - никогда по телефону не говорили! – Даже завизжал: – Что еще за щенки?! Ты и есть щенок!.. Очумеешь! 

Вот кто казнь уготовил, не догадался! Но… - может, предназначена другому? Уж не МамедОвичу ли? Не случайно всполошился!.. Маму жалко!.. Бежать! да, бежать! Спятил что ли – в петлю лезть! И назойливое: Хоть тушей, хоть чучелом – но уехать!..

Постоянный стук молотка, монотонный, не резкий – так это же сердце его бьётся, или плотник где-то старается? Эти непрошеные звуки, которые всегда назойливо лезут в дом и обязательно по утрам! Оглянулся. Собственно, что он тут делает? привычная стихия давки и толчеи, вроде базар, но чёткость чинопочитания – съезд какой-то: занятно наблюдать, как гости подают друг другу руки, точно великое одолжение кому-то делают.

Кто-то в самое ухо: - А кого казнить собираются?

Выпалил: - Меня! – И уже можно не скрывать залитого слезами лица -  не видите, что мне страшно?

- Шутишь!.. -  И вдруг испуганно: - Но если тебя, то  чего ты стоишь?  Беги!

- Куда?

- Хотя бы… в Аргентину!

- Лучше в Чили!

- Какая разница!

- А кто даст деньги?

- Господа! – тотчас властно прогремел голос собеседника. – Кто поможет симпатичному молодому человеку срочно улететь в Аргентину? Или Чили? Дело идет о жизни и смерти!

- А виза есть? – знакомый голос, звучен и слащав. – Готов похлопотать за платное место в президентском самолёте!

- А двоим можно? – Это что вам – аукцион?

- Если за двоих, - вмешался толстяк с писклявым голосом, - да включая и меня третьего, то я плачу!

Калям ввернул, в связи с чем, непонятно, фразу: Сиротская наша доля! но на неё никто не обратил внимания - всех привлекли двое в серых робах, которые несли, эй, с дороги! огромный тяжёлый ящик и, ловко лавируя в толпе, не задеть кого, исчезли за перегородкой, где какой-то верзила, отсюда он виден, устанавливал на сколоченном наскоро деревянном помосте вынутый из ящика тяжеленный топор, даже подняли над головой и показали всем, пусть полюбуются остро отточенным лезвием. Палач! слабость навалилась на Каляма, ноги не держат, прошибло потом: топор предназначен ему!.. Тотчас взгляд с помоста на миг заарканил его голову: да! никаких сомнений! Старым дедовским способом?!

Не успел опомниться, подошли, схватили грубо с обеих сторон под руки, потащили к помосту, ноги ватные, волочили по полу, и, пригибая, кладут его голову, мигом сорвав воротник и оголив шею, на плаху!.. Вспомнил, что рубашку надел вчерашнюю, наверняка воротничок грязный, к страху примешивалось еще неудобство, нет, этого не вынести!.. Проснулся в панике.

Была полночь, он ещё там, никак не избавиться от вида топора, успокаивает себя, не раз испытывал этот метод, помогало: глубоко вздохнуть и сдерживать дыхание сколь можно долго, сосчитать, не спеша, до сорока, раз и, два и, три и... – а потом так же медленно выдыхать; проделал несколько раз, лишь на рассвете уснул – мига, когда отключился, не помнит.

Видеть во сне собственную казнь – к долгой жизни, - разгадка, то ли вычитал, то ли услышал, звучит насмешкой: сам казнится, хотя и не такое печатали, даже через суд дважды штрафовали из-за запретного к употреблению апострофа в известных именах!

Но предательство аксакала! Дрогнул последний из могикан, как некогда писал о нём Калям.

 

 

Досье мотылька

- Вижу, не внимателен ко мне, а зря! - Калям сидел перед человеком в маске, будто она вросла в ткань его лица, и странное чувство: то ли женщина прячется под маской, то ли мужчина, начало разговора в женском стиле, так и подмывало, во сне бы точно так поступил, сорвать? - Тут у меня в твоём досье анекдоты, они для потехи, мы не вмешиваемся в личную жизнь сограждан, во сне бы уличил во лжи: ещё как давите! но ты где ни попади распространяешь их. Вот в шашлычной, что в Крепости, под аркой, якобы земляк приезжал из Москвы.  Он что - провокатор?

- Да будет вам -  весёлый малый.

- А вот наш соглядатай так не считает – видишь? Калям хохотал до упаду,  слыша из уст москвича пакости о нас. Помнишь, какие?

- О наших телячьеголовых данабашцах.

- Расскажешь сам?

- Нужна особая атмосфера.

- Тогда прочту: Велели данабашцу, во как! фото принести на паспорт, а он закопался по шею в песок, мол, снимайте. Что тут смешного? А про сына - встречает отца, сошёл с поезда, а у того голова забинтована. На высокой полке лежал и часто падал. Сын ему: Чего ж не поменялся на нижнее место! – А с кем? Я один был в купе. Глупость какая-то! 

- Вот именно!.. А про Мамеда есть?

- Что еще за анекдот?

- Как Мамед живйот? - Харашо живйот Мамед, Москва живйот, турма сидит.

- Ладно бы анекдоты, но кого ты снами провоцируешь? Действительно был в гостях у Над-Над’а?

- И не раз! Во сне, конечно.

- Ну и как?

Очень тепло со мной, я ему: "Вы такой гениальный, такой великий, а терпите ближайшее окружение? Они же вероломные, коварные!.." С грустью вздыхает: "Не могу ничего изменить, силы уже не те!"

Сон записан в досье!

- Подобная устная деятельность квалифицируется, как глумление над властью, работа на врагов! Не мешало б месяц-другой посидеть в наших подвалах, раззвонят, прославят, сплошная глухая стена, даже, честно скажу, я сам не знаю, как туда жертву бросают, через какие щели?

Еще чего – пугать Каляма, и он без остановки еще анекдот: 

Слышу на базаре: - Всех до единого судей и прокуроров погнали со своих постов!

- За что? – спрашиваю.

- Нет прокуроров и судей – взятки платить некому, вот и прекратились.

Или вот еще:

Человек выдавал себя за пророка, будто лично видел, как Айша, ну, любимая  жена Мухаммеда… И такое непотребное про неё рассказывает!.. а в чайхане шииты, рады слышать гадости про суннитку, но тут я не выдержал, пристыдил его: Это, говорю, клевета на непорочную Айшу! Пророк, а не боишься кары Бога!..

- Может, устроишься к нам в аппарат, есть  единственная не занятая вакансия верующего?

А Калям, будто не слышит – новый сон господину (или ханум?):

- Я летел…

- Как?

- Чуть оттолкнусь, кабинет тут широкий, сейчас покажу. - Встал со стула, изображает балетные трюки, точно длинноногий аист: - Это  как по волнам ходить.

- Уж не Христом ли себя воображаешь?

- Уверенность должна быть абсолютная, что полетишь!.. Становишься лёгким, ног будто нет.

- Сейчас посмотрим, как у тебя это получится!..

Калям видит – в дверях двое, почему-то с наручниками, играют ими, точно с чётками, дразнят будто. А хранитель досье с откровенной – чисто мужской – злостью Каляму: - Надоело с тобой в кошки-мышки играть! Можешь, улетай на свободу, дверь на балкон, как видишь, настежь открыта.

Как? Но открыта только форточка, в нее же не пролезешь?

А рамы забиты наглухо.

Но… - в одну секунду Калям втянул голову в плечи, ринулся вперед, вышиб раму и - полетел!

Холодно, сыро, окна красивые, за каждой занавеской жизнь, но кто его впустит? Вспомнил про мотылька, кому уподобился, давно это было, общежитие в Питере, темно, и в оконное стекло остервенело бьётся крыльями мотылёк, летит, сползая, , жаждет проникнуть в дом… Не впустил его тогда, о чём нет-нет, а жалел, казалось, самого себя не впустил, помнит даже нелепый свой эксперимент – вышел в темень, чтобы снаружи глянуть глазами мотылька на мир света и тепла, испытать его трепет, долго смотрел, как неистово бьётся: а мотылёк-то живёт всего лишь день  – от зари до зари!..

Калям продолжал высоко лететь, солнце закатное чуть теплое, видит землю, покрытую мягкими, опавшими  листьями, походить бы по ним, жёлтые и красноватые, хрупкие, воздух полон кислорода, свежести. А тут вдруг снежинки, первые, редкие, слабенькие. И уже вся земля в снегу, ветер поднялся, то тает, то подмерзает, и листья – как подо льдом.

И вдруг… никто не предупреждал! внезапно огромный закатный горизонт стал стремительно меркнуть, гаснуть. Миг – и яркая вселенская вспышка!.. А за ней – резкий холод чёрного диска!..

 

Очнулся Калям – лежит на полу, ни подушки, ни одеяла, и холод до костей пробирает.     

 

 

Проба пера

 

Следы на бедре, красный нос… - видел утром при свете дня, когда мылся, множество синяков на теле – одни успели поблекнуть, лишь ободок розовый, другие чёрные, сам себе их нанёс, пальцы крепкие, хотел удостовериться: с ним ли это происходит? он ли барахтается во сне?

Той же ночью – два сна кряду.

Держат его, измываются над ним, обзывают, оскорбляют.

Он им, не выдержав:

"Я святой! Как смеете?!

Хохочут.

"А ведь я могу вас крепко наказать!

"Докажи, что святой!

"Прикажу – окаменеете!

Улюлюканье.

А про себя Калям думает: а если не сумеет? Надо, решил, как при полётах: уверенно, никаких сомнений или колебаний – и  получится!

Вырвалось вдруг истошное заклинание:

"Да окаменеете!..

И вдруг – тишина.

Изумление застыло в глазах Каляма.

Смотрит - главарь тройки окаменел, а другие стоят, не шелохнутся, но глаза живые.

Он им с той же решимостью:

"У вас еще сохранилась частичка человеческого, а потому не полностью окаменели!

Убежден: дотронется если – исцелит.

Что дальше – не помнит.

А следом новый сон, похожий: снова трое, но другие, один даже в галстуке, но также измываются над ним, и главный даже прицелился в него, выстрелить хочет (игрушечным пистолетом?).

"Надо мной шутить вздумали?! – говорит им с угрозой в голосе. Нет, надо жёстко, а то выстрелят и убьют: "Неужто не знаете, что я святой! Могу такое с вами вытворить!..

Тот, с пистолетом, перестал целиться, удивлённо оглядывает напарников, даже, чувствует Калям, растерялся. И дерзкая мысль, дабы укрепить только что сказанное:

"Я даже могу остановить планету!

"Да? – тот, с пистолетом, понимает, что такое невозможно, ну а вдруг? - Ну-ну, попробуй!..

"Не верите?!

Молча на него взирают, и он что есть силы вдруг как завопит:

"Остановись, земля!

И тотчас какой-то силой отбрасывает тех троих в сторону, ударяются головами об стену.

Неужели сумел?! – встревожился Калям, но тут же расслабился: земля ведь должна кружиться! Не может она ни на миг остановиться! Это обернётся катастрофой!..

А самая главная катастрофа – он брошен в тюрьму, никого к нему не пускают, что его ждет?

Какое-то шебуршенье вдруг на полу.

Мыши? Или, - встревожился, - крысы?!

Глянцевый рыжий свет блеснул под лучами солнца – таракан это! Шустро бегает по полу – бумажку нашёл, даже целый белый лист!

Будто тащит ему в дар, чтобы тот увиденные сны записал.

Глянул – чья-то подпись, заранее проставленная в конце пустой страницы, фирменный бланк с крючкообразно сцеплёнными, торчат острые шипы, двумя большими буквами КО (Карательные Органы?!) – заполняй любым текстом, сойдёт как закон.  Вот и напишет указ о своем немедленном освобождении! Как раньше не догадался? Спасибо тараканам – надоумили!

А перо... – но вот же он сам, Калям, какое ему ещё надобно другое перо?! Только никак не удаётся пошевелить языком во рту, отчего-то разинутом, - не поворачивается, точно распух и окаменел,  и он долго возится, изнуряя себя, чтобы замкнуть язык рядами крепких зубов и прикрыть ширмой крупных губ… А это, оказывается, и не язык вовсе – чёрный грифель, высунулся, и уже торчит, будто собирается, хоть бы на чём попало, что-то важное запечатлеть, расписать… вот эту, к примеру, стену, коснулся Калям её грифелем и стена вдруг раскрошилась, но и грифель стал ломким: чем же ему теперь писать – ведь надо документ составить!.. А разве он нужен – выходи на свободу!

Вышел из камеры, куда его поместили, подышал свежим воздухом, а над ним – облака, похожие на бегающие ленты с красными буквами, усиливающими тревогу, решил калямным грифелем встроиться, втиснуться в их ряды, но фразы так тесно пригнаны друг к другу, что никаких пробелов, не получается впихнуться окончательно, новости еле держатся на поточной линии.

Да и кто их прочтёт, какие такие ангелы с той стороны неба, откуда вести зеркальны? А что якобы небо бездонно – кто в это поверит, если оно до самого дна замусорено, завалено ложью и пустыми обещаниями?..

Эй! Слышит кто меня?

 

P.S. Надо же: утром Калям услышал в троллейбусе, точно девица говорила специально для него: «Тебе приснился таракан? Это потому, что  ты слишком много времени уделяешь совершенно ненужным вещам, упорно пытаясь  докопаться до сути явлений, вовсе  того не стоящих!.. Шайтаньи верхи, рабские низы… - ну, скажи, кому это интересно?» - и смотрит при этом на удивлённого Каляма.

 

          

Азззаил

 

         Когда в последний раз брал в руки калям? И по какому поводу?             Щенки? Казнь старым способом? Мотылёк, рвущийся к свету и теплу? Тот случай, когда что-то лежит на сердце – твоё ли, не твоё, независимо от тебя,  тяжким грузом и нестерпимо желает высвободиться. Засорено до дна бездонное небо, все его семь кругов. 

           Затанцевал вдруг экран компьютера, точно вторгся в запретные сферы: не может удержать строки, страницы бегут как попало, и приходится одной рукой манипулировать экраном, чтобы коня на скаку остановить – мелодией прозвучало, а другой рукой… пальцы, как ни старался их растопырить, даже не дотягивались до зпт и тчк, чтобы проставить, где надо: не технический сбой, а эффект сломанного пера.

           … слова слышит, завораживают и завлекают, а источник – нечто призрачное и маняще  прозрачное, даже на экране отсвет живого существа: сомнений никаких  – Азззаил!

            - Тебя спасает лишь то,  что мы оба часто вспоминаем великую строку: «Если леса станут калямами, а моря – чернилами, и тогда не рассказать всего, что на душе, пусть даже снова б наполнились моря и  возросли деревья!..»

           Странно, подумал Калям, уж он-то, Аззаил, путать не может, не смеет. И сомнение: он или оно? но контуры женские! неужели она?..

           А тот, ушлый, я-то знаю! уловил, как смешались в  Каляме удивление, причём, двойное, и страх, - первое возникает, когда терять нечего, а второе – всегда, подавляя все иные чувства:

             - Ты прав: мужчины видят  во мне слабую женщину в своём духе и вкусе, а женщины – всесильного мужчину, так легче договориться, душа ведь, как знаешь, сфера чувствительная. Но… - вдруг нежданная для Каляма обыденность, - оставь в покое Над-Над’а,  тем более теперь,  и Башкана не трогай, не тебе выпрямлять кривое,  в себе – да, сколько угодно, но в другом – это уже по моему  ведомству, превышаешь полномочия!..

            Калям заносчиво, почти до грубости, прервал надменным жестом, и от страху – ринулся в бой: - Не учи меня! Слишком много на себя берёшь! Тоже мне, ангел нашёлся!

            - Угадал! Я и есть ангел смерти!.. Да, ты прав, всего лишь  рядовой клерк, исполняющий чужую волю, хвалю за дерзость!

            Азззил – и чтобы не уловил, как  страх, холодящий душу Каляма, парализует волю? Или – но с чего бы? –  подлизывается?

           - Правильно, что умолк, береги дух, ещё пригодится для чего  другого, мне ты, во всяком случае, ни в каком качестве не нужен!.. Дважды Над-Над’у удалось перехитрить меня: в первый раз, когда летел с высоты, скинули наземь, и он взмолился, пролив столько слёз, что дрогнула моя рука, тянущаяся к его душе, чтобы вырвать: «Дай хоть, - воля мужская пересилила, - ступить ногой на родную землю, согреть на солнышке старческие кости, сам видишь, не жилец я  на этом свете!..»

            Охохох, какие стал дела-делишки вытворять!.. А потом, во второй раз, как божья воля окончательно исполнилась, снова сумел перехитрить меня, числясь долго живым, и впервые со времён изобретателя всех названий на земле, помнишь, кто это был? Ну да, Адам! услышали мы неведомое прежде слово: «технически живой». С ним разговор наш тогдашний, кстати, можешь прочесть в сайте… - исчез, не договорив, но найти проще простого, тем более все всё знают: трижды дабльЮ, точка,  далее semeynix_tayn@net хоть на ru, хоть на az.

            Калям согласился с Азззил’ом не тревожить Над-Над’а, а тут вдруг, точно нарочно, именно он и явился, причём, не один, а с северным по чину коллегой, при этом триада дабльЮ преломилась в подкорке сознания  Каляма, усеклась на буковку – WW, или ВВ с добавкой П, коим нынче обозначают карлика большой державы.  

            Ба! Да тут торжественная церемония!.. И Над-Над сильно пригнулся, чтобы тот дотянулся до его длинной шеи, перекинув через макушку золотую цепь, инкрустированную, точно ягодками, изумрудом  и сапфиром… Мелькнул при этом странный крест на голубой ленте – диагональный.

Флюиды какие-то, дохнуло родным, ну да, спецшкола! все, кто на виду, и они оба тоже, вышли оттуда, альма-матер!..

Была раньше, хоть бестолковая, как не стыдно хаять?! но большая, круглая, точно глобус, страна с океанами-морями, горными пиками, а уж озёр не счесть, и глубоководных, с диковинной живностью неведомых особей. Солнышко каталось по небу целый день, чтобы всю страну до самых до окраин узреть, и каждый раз дивилось: такая агромадная, а не разваливается?!

Нынче край Над-Нада – плоский суверенный осколок, самое высокое тут вышка, а с недавних пор – древко знамени.

Пока Над-Над гнул шею, генетические страхи вдруг пробудились в нём, модные в рухнувшей империи. И осенило, отчего колодки и хомут привиделись: ВВП вручил Над-Над’у скромненький подарок – папочку, а в ней листки из личного дела, ксерокс пронумерован карандашом, сотрёшь, а след нажима останется, есть пропуски, после 6-й – 9-я, нет от 13-й до 17-й, что в них?! 37, 55 и 88 отсутствует, всё про тебя знаем, брыкаться станешь – наружу вытащим оригиналы!

Даты подлинные, впоследствии везде и всюду, куда доходили руки Над-Нада, исправлял, просто вычёркивал, а то и рвал, но тут – точно, даже когда на свет появился: ох, эта восточная болезнь омолаживаться: отец, выходит, умер намного раньше, чем родился сын.

Кто о чём, а лысый голову ломает, как плешь прикрыть, зачёсывает с затылка на лоб, и шляпа не нужна… - раздались бурные аплодисменты дружбы и любви, и от шквала Калям вздрогнул.

Почему-то твёрдо убеждён, что встретится еще с  Азззаил’ом… - но чтоб виделись не в последний раз, иначе никому ничего не расскажешь потом. 

                                                                      

Впрочем, какие сны после Азззаила?

 



[1] В данном контексте  шарлатан. – Ч.Г.

[2] Не пояснено, что речь о поэте-сатирике Сабире, чей памятник вот-вот снесут. – Ч.Г.